– Как обычно.

Он стоял неподвижно, опустив слезящиеся глаза, смиренный и несчастный, как промокший терьер. Я знаю Джимми двадцать лет. В пятьдесят лет он был не более жизнерадостным, чем сейчас, в семьдесят. Всегда приходилось из него все вытягивать. Видимо, это мой крест, наказание за грехи.

– Ну, выкладывай, я жду.

– А мы все думали, где же ты пропадаешь… На тебя это не похоже – так руководить процессом.

Я посмотрел на него, подыскивая подходящий ответ, потом нашел его.

– Тут появились кое-какие дела.

– А…

– И что ты хотел сообщить мне по телефону?

– Ей вдруг стало нехорошо.

– Кому, Розе?

Я с удивлением обнаружил, что живот свело тревожной судорогой. Джимми нервно потряс головой.

– Да нет, этой старухе. Ей стало плохо сегодня. Хорошо еще, что мы были здесь.

Мой живот совсем скрутило. На меня широкими шагами надвигалось невезение.

– И что, насколько серьезно?

– Мы вызвали «скорую». Я пытался тебе дозвониться, но ты не отвечал.

Чувство вины усилило мое нетерпение.

– Это ты уже говорил, вот я здесь. Начни сначала. Где ей стало плохо?

– Если ты собираешься меня допрашивать, давай хотя бы сядем. Даже в гестапо людям разрешалось сидеть на допросе.

Он прошел к окну и с тихим стоном опустился на скамеечку. Семьдесят. Возможно, он ненамного старше Клиффа Ричарда. Я неуклюже уселся рядом.

– Я уверен, что ты прекрасно справился с ситуацией. Извини, что я не смог быть здесь в нужный момент. Просто дело было неотложное.

– Да ну… – Судя по тону, он сильно сомневался в моих словах.

– Ну, расскажи конкретнее, что именно произошло.

Он печально вздохнул:

– Она вышла из той комнаты, на первом этаже, где-то в одиннадцать. Может, почувствовала себя плохо и хотела, чтобы мы ей помогли, я не знаю.

Джимми Джеймс сжал руки на коленях. Я смотрел на них, пока он говорил. Дряблая кожа, восковые складки и морщины, пронизанные вздутыми венами. Они казались руками другого, более крупного мужчины, украденными у кого-то и натянутыми на Джимми. Словно перчатки с чужой руки, с задубевшими, потрескавшимися ногтями. После его смерти я спокойно мог бы отполировать эти ногти и выдать их за черепаший панцирь.

– Ее закачало в коридоре. К счастью, пара наших мальчиков в этот момент вытаскивали какие-то вещи на улицу. Они укрыли ее пледом и позвонили в больницу.

– Она упала в обморок?

– Не удивлюсь, если ее доставят обратно уже в ящике.

– Да уж, Джимми, ты у нас, как всегда, веришь в лучшее.

– Но ты же не видел ее. А я видел. Она совсем не походила на картинку из журнала «Красота и здоровье». – Джимми вынул из кармана заскорузлый носовой платок и высморкался. В эту минуту он скорее всего думал о своей собственной смерти, которая тоже не за горами. Он повернулся ко мне: – Что теперь будет с распродажей?

– Не знаю, все может сорваться. – Я рассеянно поглаживал ладонью сиденье, размышляя не только о распродаже. Возможность упущена. – Все зависит от того, насколько тяжело ее состояние. Возможно, выкарабкается и захочет продолжить, почему бы и нет? Мне показалось, что она довольно здравомыслящая старуха. Если нет, нам нужно будет просто подождать. Выясним, кто у него еще есть из родственников. Будем плясать от этого. Вот блин, я ведь так и знал – слишком уж все хорошо начиналось. В какой она больнице?

– В «Лазарете». Ребята из «скорой» сказали, что можно позвонить, если хочешь узнать, как она.

– Да, я позвоню.

Он поднялся со скамьи и потер поясницу.

– Ладно, конечно, это нас всех касается. Но я сделал свою часть работы. Так ты присоединишься к нам или останешься здесь?

– Побуду здесь немного.

– Как хочешь. – Он в последний раз обвел комнату взглядом: – Хотя я тебе не завидую. Это местечко слегка пугает меня.

Я постоял у окна. Джимми спустился с лестницы, согнал Ниггла с переднего сиденья фургона и сам туда уселся. Фургон тронулся, оставив. Ниггла стоять на тротуаре. Мальчик побежал за ним, догнал, машина притормозила, он заколотил в дверь, машина снова набрала скорость, и он снова закричал. Я мог легко представить, как Джимми Джеймс ворчит на водителя. В конце концов ребятам надоело дурачиться, задняя дверь фургона открылась, и хохочущие друзья Ниггла втащили его внутрь. Машина исчезла за холмом.

Я осмотрел первый этаж. Ботинки гулко стучали из комнаты в комнату, туда и обратно по коридору. Я нащупал в кармане ключи от чердака, подошел к окну и стал смотреть на сгущающиеся сумерки. На улице было пусто, только деревья покачивались на ветру, с осуждением грозили пальцами дому и человеку, стоящему у окна, – мне.

Тишина.

Мне хотелось положить конверт со снимками обратно в коробку, туда, где я их нашел. Пусть кто-нибудь другой беспокоится. Или не беспокоится, а зажжет спичку, поднесет к бумаге и будет наблюдать, как конверт темнеет, съеживается и превращается в прах. Я сам удивился своей одержимости, вспомнил ту мертвую девушку, лежащую на соломе, и еще одну женщину, умершую много лет назад, которую я пытался и не смог спасти. Я думал о людях, которых знал. Как странно: мертвые для меня дороже живых. Мертвые не меняются и никого не судят. Они любят тебя наперекор времени, пусть даже не могут обнять тебя, и пусть даже рая не существует.