Казалось, с тех пор, как я вошел в этот книжный магазин, прошла целая вечность, но часы показывали всего лишь час дня. Морось усилилась, капли стучали о лобовое стекло, скатывались вниз, как слезы Стини.

На перекрестке Байрс-роуд и Юниверсити-авеню зажегся красный свет, я остановился и пропустил команду любителей ходить по магазинам в обеденный перерыв. Я неожиданно подумал: интересно, хоронили когда-нибудь под этим перекрестком самоубийц или нет? В таком месте, под бетоном и вечно движущимися автомобилями и пешеходами не так-то просто восстать из мертвых. Я попытался мысленно вызвать их. Кучка зомби, пританцовывая, идет навстречу пешеходам. Тут загорелся зеленый, я нажал на газ и перемахнул через холм. И без того серый день еще больше потемнел, морось превратилась в дождь. Вода на стекле мешала смотреть на дорогу, и я включил «дворники». Резина терлась о стекло, увеличивая темп. «Она – мертва, она – мертва, она – мертва», – казалось, отстукивали они, неуместно и странно.

Джон был прав. Я просто избегал лишний раз заходить в этот дом, убегал от правды. Я искал иголку в стогу сена, а факты таятся в библиотеке, на чердаке.

Я увидел дом, находясь еще в самом начале улицы. Каждое окно отчетливо выделялось на фоне аспидного неба. Эти окна должны были приветствовать, но вместо этого на вас смотрело недоброе лицо со множеством глаз и дверью-ртом, в любую секунду готовым проглотить вас.

– Добро пожаловать в мотель Бейтса, – громко сказал я. – Туалет и ванная смежные.

Я поднял воротник пиджака и бегом промчался от машины к дому. Джимми Джеймс мгновенно открыл дверь.

– Ага, добрался-таки.

– Кажется, да.

От дома, в котором я был три дня назад, остался один скелет. Красивый стол и протертые бухарские ковры исчезли.

– Значит, ты получил мое сообщение. – Я вспомнил про сигнал мобильного, хоть и поздно. – Ну и дерьмовое у нас тут утро.

– Что случилось?

– Лучше спроси, чего не случилось.

Торопить его было бесполезно. Жизнь Джимми Джеймса протекала неспешно и размеренно. Все несчастья были равноценны, будь то убийство президента или смерть воробья. Каждое неприятное событие только еще раз доказывало, что мир – скверное место, а в каждом успешном мероприятии скрывается дьявол. Одно лишь пьянство могло расшевелить Джеймса, да и то редко. Он был слишком стар для носильщика и слишком беден, чтобы уйти на пенсию. Сейчас он поежился и вытер нос.

– Ты принес холод с улицы. Мне с таким трудом удавалось согреться, кругом хлопали двери. Погода совсем не подходящая для бесконечных входов и выходов.

От него несло виски, а в голосе звучали жалобные нотки. Я напомнил себе, что он пожилой человек, и мягко спросил его:

– Ну что у вас приключилось?

– Мы все закончили. Это место очищено.

Он отвернулся и стал взбираться по лестнице. Я пошел за ним, подстраиваясь к его медленной поступи. Гулкое эхо наших шагов возвещало, что работа действительно закончена. На стенах, где еще недавно висели картины, теперь оставались прямоугольные тени. Может, и фотографии были всего лишь напоминанием о чем-то давно минувшем, рентгеновскими снимками, привидениями, которые уже не смогут ничем навредить?

Он провел меня в бывшую музыкальную гостиную. Остатки его бригады безжизненно тусовались вдоль стен. Работа закончена, но обычного радостного оживления почему-то не наблюдалось. Лица выглядели апатичными и усталыми. Все взгляды были обращены ко мне – блудному сыну. Я вынул из бумажника пачку денег и не считая протянул Джимми Джеймсу. Я точно знал, сколько там – триста фунтов, десятками, специально отложенные для такого случая.

– Значит, дом пуст?

– Да.

– Молодцы.

Он подержал пачку в руке, пытаясь по весу определить, сколько там. Я сказал:

– Здесь не все. – С Джимми я рассчитаюсь позже. – Когда выгрузите, своди ребят в бар за мой счет.

– Ты присоединишься?

– Наверное.

Он кивнул носильщикам, и те направились к двери. Сейчас они отвезут последнюю партию вещей в аукционный дом и пойдут в паб. Джимми Джеймс подождал, пока они все не выйдут.

– Я послал тебе сообщение на мобильный.

– Я не читал.