– Я заметил, сэр, что малые отрезки жизни порой кажутся довольно долгими: час, день, десять минут. Однако долгие промежутки в течение жизни – десять лет, пятьдесят – кажутся весьма краткими.

– Знаете, почему так случается, Дживс?

– Возможно, дело как-то связано с памятью, сэр. Мы не способны помнить каждое мгновение жизни, поэтому пережитое сжимается, суммируется, отбрасывается. Любовный роман сводится к фразе: «Мы пробыли вместе три года». Поэтому прожитая жизнь представляется очень короткой. Весьма загадочно, сэр. Жизнь длится шестьдесят, семьдесят, восемьдесят лет, кажется, будто годы быстро пролетели, но в то же время мы знаем, как долго шли к нынешнему моменту… Я думаю при этом о мире кино. Двухчасовой фильм – результат сотен часов съемки. То же самое происходит и в жизни. Все можно вспомнить и оживить очень быстро, но картину составляют миллионы моментов.

– Не мучайте меня, Дживс. Мой мозг начал дергаться и биться в черепную коробку. Поосторожнее обращайтесь с моим интеллектом. Я сегодня с трудом назову свое имя.

– Прошу прощения, сэр.

– Я сам виноват, Дживс. Сам задал вопрос.

– Очень хорошо, сэр.

Я вроде как бы стремился сообщить Дживсу о существенном продвижении своего романа с Авой – в этом импульсивном желании смешивались тщеславие, необходимость в исповедании и разумном совете, – но не хотелось, чтобы он обо мне плохо думал, причислив к тому типу мужчин, которые нескромно откровенничают насчет своих подруг. Поэтому я промолчал. Он, разумеется, знал, что меня всю ночь не было, но, вероятно, думал, будто я до зари нагружался с Мангровом и Тинклом, не подозревая об Аве.

– Пожалуй, еще посплю, Дживс.

– Очень хорошо, сэр.

Приблизительно через час я проснулся, накинул на себя кое-что из одежды, забрал из черной комнаты флягу с едой, термос с кофе. Потом сел за письменный столик, потягивая кофе, глазея в окно. День оставался сумрачным, серым, скорее прохладным весенним, чем летним. Мимо пробежал трусцой поэт-еврей средних лет с традиционной круглой проплешиной на макушке. Для чего мы, евреи, хлопочем, подумал я. Мы обречены.

Маленькое мужское эго, желание соответственно выглядеть, может быть, даже привлечь женщин в колонии, размышление на бегу над стихами, жалкая облысевшая голова, плохая осанка, дурной стиль бега, зеркальное отражение моей собственной безнадежности – все это с грохотом понеслось на меня, как комета. Поэтому я дернул голову вправо, оно пролетело мимо, вылетело через противоположную стену. Я даже подумал, не долетит ли до третьего этажа, поразив беднягу Тинкла.

Через секунду вошел Дживс. Не хотелось полностью посвящать его в дело, однако я сказал:

– Время от времени, Дживс, я почти улавливаю полную бессмысленность жизни, потом мысль от меня улетает.

– Понимаю, сэр.

Я старался прийти в себя: поел, принял ванну, побрился. Наклонившись над раковиной во время бритья, почувствовал боль в паху – перестарался с Авой – и мельком улыбнулся. Потом верх взял общий телесный недуг, и я снова вернулся в постель.

Дживс принес стакан воды, встал надо мной.

– Дживс, не могли бы вы зайти в кабинет, принести мне роман Реймонда Чандлера? Он лежит на письменном столе, на собрании сочинений Хэммета. Чандлер великолепно описывает похмелье. По-моему, я нуждаюсь в компании страдающего коллеги.

– Да, сэр.

Дживс вернулся с «Долгим прощанием».

– Знаете, Дживс, все, что мне нужно в жизни для чтения, это Реймонд Чандлер и Дэшил Хэммет. Хотелось бы, чтоб они написали побольше. Люблю Энтони Пауэлла, но, может быть, это временное увлечение.

– Пауэлл, безусловно, доставляет мне удовольствие, сэр.

– Что ж, ваши корни в Англии, поэтому он вам кое-что говорит.

– Да, сэр.

– Англия совсем ненормальная, поэтому со мной он говорит не так внятно. Я имею в виду, что вообще за чертовщина там происходит? Ничего не понимаю. Слишком много названий: Британия, Великобритания, Соединенное Королевство, Англия… Народ называется то британцами, то англичанами, то бриттами. Еще есть ирландцы, шотландцы, причем те и другие сильно пьют, сталкиваясь со всеми этими сложностями. Некоторые объявляют, что они из Уэльса. Должно быть, это остров вроде Мартас-Виньярд. [79] Видно, они валлийцы. [80] Значит, их тоже надо добавить. Не забудьте, что паблик-скул [81] там фактически частные. За каким чертом тогда называть их паблик-скул?

– Возможно, я смогу объяснить, сэр.

– Нет, Дживс, у меня до сих пор голова идет кругом после вашей диссертации о времени и о кино. Вы чуть не довели меня до инсульта. Впрочем, в другое время с удовольствием выслушаю лекцию о Британии, хотя, боюсь, не такой уж я англофил. Просто одеваюсь в стиле англофила, что вдвойне унизительно, поскольку англофил одевается якобы как англичанин, британец или кто они там такие, черт их побери, и поэтому я подражаю какому-то подражанию оригиналу. Я англо-англофил. Раньше это не приходило мне в голову. Поэтому уже не знаю, кто я такой. По-моему, я – Вечный жид. Неплохое название для музыкального ансамбля – «Вечные жиды». Конечно, они могли бы играть только на бар-мицвах, [82] но доход получали бы наверняка.

– Да, сэр.

– Знаете, Дживс, не будь я евреем, признал бы уделяемое евреям внимание весьма утомительным и досадным. Фактически я его признаю утомительным и досадным. По сравнению с другими народами с евреями определенно связано гораздо больше газетных статей, телешоу, фильмов, мировых кризисов, но если учесть наш процент в человеческой популяции – это просто стихийное бедствие. По содержанию новостей можно подумать, будто евреев больше, чем китайцев… Впрочем, мне бы хотелось, чтобы мы, евреи, больше походили на китайцев – имели бы огромную, страшную численность и оставались в тени. Я хочу сказать, что за последние пять лет прочел в «Нью-Йорк таймс» больше статей об одной музыке клецмер, чем о чем-нибудь, имеющем отношение к китайцам. Я нахожу, что это сильно действует на нервы. Чем больше внимания, тем больше ненависти. А со временем все разрастается, поэтому вполне можно представить, что холокост будет превзойден.