Когда унялись страсти, когда с большой лихвой возмещена была долгая разъединенность этих тел, пришел миг привести в порядок прошлое. Лилит еще раньше спросила: Зачем ты пришел, и тогда еще каин сказал, что не ведает, как попал сюда, и потому, когда вопрос прозвучал иначе: Что ты делал все эти годы, ответ был таков: Я видел то, что еще не произошло. Иными словами, провидел будущее. Я не провидел его, я побывал в нем. Никто не может оказаться в будущем. Тогда не будем называть его будущим, назовем другим настоящим, другими настоящими. Не понимаю. Мне и самому поначалу большого труда стоило понять это, но потом увидел, что если я побывал там, а я и в самом деле побывал, то побывал в настоящем, а то, что было грядущим, исчезло, и завтра стало сегодня. Никто не поверит тебе. Да я и не собираюсь никому больше рассказывать. Плохо, что не прихватил в виде доказательства что-нибудь вещественное оттуда, из этого твоего настоящего времени. Настоящих времен было несколько. Ну, например. И тогда каин рассказал лилит, какой случай вышел с человеком по имени авраам, которому господь приказал принести сына в жертву себе, потом — про высоченную башню, построенную людьми, чтобы добраться до неба, и разрушенную дуновением господних уст, потом про город, где мужчины во исполнение плотских желаний избирали мужчин, за что господь огнем и серой истребил всех жителей его, не пощадив и невинных младенцев, еще не знавших, чего бы им пожелать в будущем, рассказал потом, как пострадали многие и многие из-за того, что люди, во множестве собравшись у подножья горы синайской, сделали себе златого тельца и стали поклоняться ему, и про город мадианитян, дерзнувший убить тридцать шесть воинов из рати, именуемой израильской, за что все население, от мала до велика, было истреблено без пощады, и про другой город, называемый иерихон, стены которого пали при звуках труб, сделанных из бараньих рогов, а сам он со всеми жителями своими до последнего человека, молодого ли, старого, мужеского или женского пола, а равно и со всеми волами, ослами, овцами был уничтожен. Вот это я видел, прибавил каин, это и еще многое другое, о чем рассказать не могу за неимением должных слов. Ты в самом деле считаешь, будто все, что ты мне рассказал сейчас, произойдет в грядущем, спросила лилит. Вопреки тому, как принято считать, будущее уже записано, просто мы не умеем прочитать страницу с этой записью, ответил каин, спрашивая сам себя, откуда это взялась у него в голове такая дерзновенная мысль. А как, по-твоему, почему именно ты был избран, чтобы прожить и испытать все это. Не поручусь, что был избран, но что-то я теперь знаю, что-то должен был усвоить. И что же. А то, что господь наш, творец всего сущего, создатель неба и земли, — безнадежный безумец. Как ты смеешь говорить такое про господа бога. Да потому что только безумец, не ведающий, что творит, может признать за собой вину за гибель сотен тысяч людей и вести себя после этого так, словно ничего не случилось, а если это не безумие в самом точном смысле слова, то, значит, простое и чистое злодейство. Бог не может творить зло, иначе он не будет богом, а для зла у нас есть дьявол. Даже самому коварному и свирепому демону не придет в голову сказать отцу — зарежь и сожги своего сына — и для того лишь, чтобы проверить крепость его веры. Я не узнаю тебя, ты не похож на того, кто раньше спал на этом ложе, сказала лилит. Видела бы ты, что видел я, вот хоть младенцев из содома, обугленных небесным огнем, тоже едва ли осталась бы прежней. Что это за содом такой, спросила лилит. Город, где мужчины предпочитали женщинам мужчин. И из-за этого погибло так много людей. Не так много, а все, все до единого, ни один не выжил, ни одна душа не спаслась. И женщины, которыми пренебрегали эти мужчины, тоже, осведомилась лилит. Да. Бедные женщины, вечно у них в чужом пиру похмелье. Да, знаешь ли, невинные уже привыкли платить за грешных. В самом деле, господь странно понимает справедливость. Понимает как тот, кто никогда не имел ни малейшего понятия о том, каково может когда-нибудь стать человеческое правосудие. А ты имеешь, спросила лилит. Я всего лишь каин — тот, кто убил брата и за это преступление несет кару. Замечу, кстати, не слишком-то суровую, как бы вскользь сказала лилит. Ты права, мне ли отрицать это, но все же главную ответственность несет бог, тот, кого мы называем господом. Ты не был бы сейчас здесь, если бы не убил авеля, и давай в себялюбии своем думать, что одного без другого бы не было. Я прожил отпущенное мне, а то, что убил брата, и то, что сплю с тобою, — суть следствия одной и той же причины. Какой же. Да той, что мы в руках у господа или у судьбы, которая не есть ли всего лишь еще одно его имя. Ну а что намерен делать теперь, спросила лилит. Это зависит от того. От чего. Если смогу когда-нибудь стать хозяином себя самого, и кончится когда-нибудь этот переход из времени во время, совершаемый без всякого участия моей воли, — стану жить жизнью, которую принято называть нормальной, жизнь, какой живут все остальные. Не все, далеко не все, ты женишься на мне, мальчик у нас уже есть, и этот город — наш, а я буду верна тебе, как верна кора дерева его стволу. Но если выйдет иначе, и моя судьба останется прежней, и, куда бы ни занесло меня, я должен буду переходить из времени во время, и мы с тобой никогда не сможем с уверенностью смотреть в завтра, ну и потом. Что, спросила лилит. И потом я чувствую, что был какой-то смысл в случившемся со мной, что-то это да значило, и потому я не имею права останавливаться на полпути, пока не пойму, чт'o. Это значит, ты не останешься и на днях уйдешь, спросила лилит. Да, полагаю, так и будет, если я рожден, чтобы прожить нечто иное, должен буду знать, что и для чего. Что ж, тогда не станем терять время, его не много у нас, сказала лилит, иди ко мне. Обхватив друг друга, они, целуясь, стали кататься по кровати то в одну сторону, то в другую, и, когда каин, оказавшись сверху, приготовился проникнуть в лилит, она вдруг сказала: Метка у тебя на лбу стала больше. Намного, спросил каин. Нет, не очень. Порою мне кажется, что она вырастет, увеличится, расползется по всему лицу и по телу, и я стану чернокожим. Вот только этого мне и не хватало, расхохоталась лилит, но смех ее тотчас сменился сладостным стоном, когда каин единым толчком пронизал ее до глубины естества.

Прошло всего две недели, и каин исчез. А прежде приобрел привычку совершать долгие прогулки в окрестностях города, но не потому, что, как некогда, нуждался в солнце и в чистом воздухе — того и другого хватало ему с избытком в последние десять лет, — а чтобы вырваться из дворца, где было ему душно и тяжко и где, кроме постельных услад, совершенно нечем было заняться, если не считать ничем, вообще-то говоря, не кончившихся попыток перекинуться несколькими фразами с сыном своим, совершенно неведомым енохом.

Внезапно он увидел, как входит в ворота города, где никогда прежде не бывал. И тотчас подумал, что у него ведь в кармане нет ни даже самой мелкой медной монетки, ни способа разжиться ею, ибо он никого в этом городе не знает. Если бы вышел на прогулку, ведя в поводу своего осла, экономическая проблема решилась бы мгновенно: при виде такой скотинки любой барышник согласился бы, что она пойдет на вес золота. Каин спросил двоих проходивших мимо, как называется этот город, и один ответил: Мы зовем здешние места землей уц. Поскольку отвечено было терпеливо и даже приветливо, каин решился задать и другой вопрос: Не знаете ли, где бы я мог найти работу, добавив, словно в свое оправдание: Я только что пришел, никого пока не знаю. Прохожие оглядели пришельца сверху донизу и не нашли в его облике ничего, что относило бы его к разряду нищих или бродяг, а пятнышко на лбу остановило их взгляды лишь на долю секунды, и второй сказал: В здешних местах да и на всем востоке самый богатый человек — иов, попроси работы у него, может быть, тебе повезет. А где же мне его найти, спросил каин. Пойдем с нами, мы тебя отведем к нему, а слуг у него столько, что одним больше, одним меньше — разницы никакой. Он так богат. Несметно богат, представь, что такое — владеть семью тысячами овец, тремя — верблюдов, пятьюстами парами волов и пятьюстами — ослиц. Бедняки, как правило, наделены богатым воображением, заметил каин, можно даже сказать, что всем прочим — обделены, но такого я себе представить не могу. Помолчали, а потом один из двоих спросил, как бы невзначай: А мы с тобой не знакомы. Мне тоже так кажется, хоть и смутно, со страхом отвечал каин. Тебя зовут каин, и ты был в содоме, когда город стерли с лица земли, память у нас хорошая. Да, верно, теперь и я припоминаю. Ты уж понял, наверно, мы с товарищем — ангелы господни. А чем же заслужил я такую честь, что ангелы господни взялись помочь мне в моем затруднении. Ты был добр к аврааму, ты помог ему тогда, в содоме, избавить нас от больших неприятностей и, значит, заслуживаешь награды. Не знаю, как вас и благодарить. Да ведь мы ангелы, ответил один, кому же, как не нам, творить добро. Чтобы набраться храбрости, каин трижды глубоко вздохнул и лишь после этого сказал: В содом вас послали, чтобы уничтожить город, а сюда — зачем. Этого мы никому не имеем права открывать, ответил один ангел. Ну, тайны тут никакой нет, возразил его спутник, тем более что когда случится то, что д'oлжно, все об этом узнают, а этот, идущий сейчас с нами, доказал свою надежность. Смотри, под твою ответственность, а представь, что будет, если он пойдет к иову и все ему выложит. Да ничего не будет, тот, скорей всего, не поверит. Ладно, поступай как знаешь, а я умываю руки. Каин остановился и сказал: Не из-за чего вам спорить, хотите — расскажите, не хотите — не надо, я не прошу и не настаиваю. Эти слова тронули даже осторожного ангела, который сказал товарищу: Ну, расскажи ему, а потом, сурово взглянув на каина, добавил: А ты поклянись, что никому не передашь то, что сейчас услышишь. Клянусь, ответил каин, подняв правую руку. Значит, так, начал второй ангел, некоторое время тому назад, как случается время от времени, собрались пред господом обитатели небес и сатана среди них, и господь спросил его: Откуда сейчас идешь, а тот ответил: Был на земле, походил, посмотрел, и господь задал еще вопрос: А не видал ли там раба моего, нова, нет ему равного на свете, он и добр, и честен, и верует искренне, и никому никогда не причинил зла. Сатана, слушавший все это с усмешкой, кривой и пренебрежительной, спросил тогда: Ты считаешь, что верует он бескорыстно, как бы не так, ведь ты со всех сторон оградил как бы крепостными стенами и его самого, и ближних его, и все достояние. Помолчав немного, добавил: А попробуй-ка поднять руку на то, что принадлежит ему, и вот увидишь — он проклянет тебя. Тогда господь сказал сатане: Все, что принадлежит ему, отдаю в твое распоряжение, но его самого трогать не смей. Сатана выслушал и отошел, и вот мы здесь. А зачем, осведомился каин. За тем, чтобы сатана не переусердствовал, не вышел за отведенные ему границы. Я правильно понял, спросил каин, господь и сатана заключили пари, а иов не знает, что стал предметом такого не очень-то джентльменского соглашения. Именно так, воскликнули в один голос оба ангела. Мне кажется, что господь ведет себя не вполне порядочно по отношению к иову, который, если то, что я слышал о нем, — правда, человек не только богатый, но и добрый, честный, да еще и глубоко верующий и не совершил никакого преступления, однако же будет наказан ни за что потерей всего имущества, и господь, как все твердят, справедлив, однако мне так не кажется и вспоминается история с авраамом, которого тот подверг испытанию, приказав убить сына, и, по крайнему моему убеждению, если господь не полагается на тех, кто верит в него, не понимаю, почему бы им на него полагаться. Пути господни, как известно, неисповедимы, даже нам, ангелам его, не дано проникнуть в замыслы его. Передать не могу, как надоело мне слушать эту ахинею насчет неисповедимых путей, сказал на это каин, бог должен быть прозрачен и чист, как кристалл, а не наводить постоянно туман да и страх — тоже, и, сдается мне, бог нас не любит. Он дал тебе жизнь. Жизнь мне дали отец с матерью, я родился после того, как они соединили плоть с плотью, и бога, кажется, при сем деянии не было. Бог везде и во всем. Нуда, особенно когда приказывает убивать, да одного-единственного ребенка из тех, что заживо сгорели в содоме, хватит, чтоб осудить его без снисхождения, однако правосудие для бога — звук пустой, а теперь ради какого-то пари примется мучить иова, и никто не потребует с него отчета. Потише, каин, ты чего-то разошелся не в меру и говоришь лишнее, господь ведь все слышит и рано ли, поздно — накажет. Господь не слышит, господь глух, отовсюду летят к нему мольбы: Помоги, господи, мы сиры, убоги, несчастны, все молят о средстве спасения, в котором мир отказал им, а он поворачивается спиной и, начав с того, что заключил союз с евреями, продолжил пактом с дьяволом, и для всего этого нет смысла иметь бога. Ангелы возмутились, вознегодовали, пообещали оставить каина без работы, после чего богословский диспут был завершен и худо-бедно установлен мир. Один из ангелов даже сказал: Думаю, господь с удовольствием поспорил бы с тобой об этих вопросах. Может, когда-нибудь и поспорим, ответил каин. Они уже стояли теперь у дверей большого дома, где жил иов, и ангел сказал, что хочет видеть управляющего, но управляющий сам не вышел, а через слугу спросил, что нужно. Работу, ответил ангел, но не нам, мы-то — из других краев, а вот ему, нашему другу, он только что прибыл и желает начать в земле уц новую жизнь. Что умеешь делать, осведомился слуга. В ослах разбираюсь, был помощником коновала в войске иисуса. Очень хорошо, прекрасная рекомендация, сейчас пошлю с тобой раба, и приступишь к делу немедля, скажи только, как твое имя. Я — каин. И откуда ты. Из земли нод. Никогда не слышал о такой. Не ты один, кто говорит — земля нод, говорит — земля пустоты. Тогда один из ангелов сказал каину: Вот судьба твоя и устроена, у тебя теперь есть работа. Пока есть, тускло улыбнулся в ответ каин. Не думай о плохом, утешил его слуга, тот, кому посчастливилось однажды войти в этот дом, работы не лишится по гроб жизни, ибо нет на свете человека добрее, чем иов. Ангелы на прощанье обняли иова и отправились исполнять свою должность — то есть следить за исполнением господних приказаний. Как знать, вдруг все это получит не ту развязку, какую сулит ход событий, но иную, гораздо более счастливую.

К сожалению, действительность превзошла самые скверные ожидания. Сатана, получив широчайшие полномочия, атаковал разом по всем направлениям. Однажды, когда дети иова — семеро сыновей и три дочери — сидели за столом и пили вино в доме у самого старшего, явился некий вестник, а если точнее — хорошо знакомый нам каин, который, как мы знаем, ходил за ослами, и сказал иову так: Волы пахали землю, ослицы паслись неподалеку от них, как вдруг нагрянули савеяне, все разграбили, перебили всех слуг твоих, и спасся я один, чтобы сообщить тебе о беде. Каин еще не успел договорить, как появился другой вестник и сказал: Пал с небес огонь господень, спалил дотла и в пепел обратил овец твоих и рабов твоих, и я один уцелел, чтобы сообщить тебе о беде. И этот еще не закрыл рта, а уж стал в дверях третий и: Халдеи, доложил он, тремя отрядами напали на наших верблюдов и увели всех после того, как перебили всех слуг твоих, и я один уцелел, чтобы сообщить тебе о беде. Звук речей его еще не смолк, а уж вошел четвертый со словами: Дочери твои и сыновья пировали в доме у самого старшего, как внезапно с другого конца пустыни налетел ураган и обрушил стены и крышу дома, и обломки его погребли под собой детей твоих и всех, кто был внутри, и я один уцелел, чтобы сообщить тебе о беде. Тогда иов поднялся, и разорвал на себе одежды, и расцарапал себе лицо, и простерся на земле, говоря: Нагим вышел я из чрева матери, нагим вернусь в лоно земли, господь дал мне все это, господь и взял, да благословенно будет имя его. Бедствия, обрушившиеся на эту злосчастную семью, на том не кончатся, но мы, прежде чем продолжить, позволим себе поделиться некоторыми наблюдениями. И выскажем прежде всего известное недоумение по поводу того, что сатана для собственного удовольствия и во исполнение своих, сугубо личных, можно даже сказать — партикулярных замыслов может распоряжаться халдеями и савеянами, а во-вторых, — недоумение еще большее оттого, что сатане позволено было пользоваться таким явлением природы или стихийным бедствием, как ураган, и, что вовсе уж необъяснимо и ни в какие ворота вообще не лезет, — применять огнь небесный, то есть господень, для уничтожения овец и тех, кто их пас. Да не упас. Стало быть, либо сатана может несравненно больше, нежели мы привыкли думать, либо перед нами негласный — и хорошо еще, если только негласный — сговор и комплот меж силами зла и силами добра. Траур придавил землю уц как надгробной плитой, ибо все погибшие родились когда-то здесь, в городе, отныне обреченном — и неведомо, на какой срок — на всеобщую нищету, главной жертвой которой вовсе необязательно станет сам иов. Спустя несколько дней состоялось на небесах новое собрание, и на нем снова присутствовал сатана. И господь спросил его: Откуда пришел, а тот отвечал: Был в мире, на земле, всю ее обошел. Обратил ли внимание на моего раба иова, осведомился господь, нет никого подобного ему на земле, цельный человек, непорочный, справедливый, богобоязненный и удаляющийся от зла, и притом еще пребывает тверд в своей добродетели, хоть я по твоему наущению покарал его незаслуженно. Я сделал это с твоего согласия, а заслуженно, нет ли — не мое дело, да и весь замысел помучить его не мне принадлежит, сказал сатана и продолжал: Как говорится, кожу за кожу, а за жизнь свою отдаст человек все, что есть у него, а вот попробуй-ка, простри руку твою и коснись кости его и плоти его, порази его болезнью и вот увидишь — он проклянет тебя. Сказал господь: Отдаю его в твое распоряжение, но только смотри — с условием не лишать его жизни. Мне этого довольно, сказал сатана и пошел туда, где был иов, и тот скорей, чем можно вымолвить аминь, покрылся весь от подошв до темени ужасающими ранами и язвами. Страшно было смотреть, как самым последним из последних сидит иов в дорожной пыли и осколком черепицы расчесывает зудящие струпья. А жена его, от которой доселе и слова не было услышано, даже когда оплакивала она смерть десяти своих детей, сейчас сочла нужным высказаться и спросила мужа: И что же, ты пребываешь тверд, знаешь ли, я бы на твоем месте прокляла бога, пусть бы даже после этого смерть моя пришла, на что иов ответил: Говоришь как умалишенная, неужели доброе мы будем принимать от бога, а злого не будем принимать, да, таковы были слова его, а жена ответила ему с гневом: Для зла существует сатана, а то, что бог может выступить сейчас как его соперник, мне и в голову никогда не приходило. Не бог привел меня в столь плачевное состояние, но сатана. С согласия и соизволения бога, ответила она и прибавила: Я всегда слышала от мудрецов, что козни дьявола не перевесят волю господа, однако теперь сомневаюсь, что дело обстоит так просто, а вернее, что сатана — не более чем орудие господа, тот, кому поручается доводить до конца грязные дела, которые господь не может подписать своим именем. Тогда иов, достигнув, вероятно, хоть и не признаваясь в этом, предела страданий и побуждаемый к сему женой, сломил печать богобоязненности, заграждавшую ему уста, и воззвал: Погибни день, в который я родился, и ночь, в которую сказано: зачался человек, день тот да будет тьмою; да не взыщет его бог свыше, и да не воссияет над ним свет! да омрачит его тьма и тень смертная, да обложит его туча, да страшится его, как палящего зноя, ночь та, да обладает ею мрак, да не сочтется она в днях года, да не войдет в число месяцев, о ночь та — да будет она безлюдна; да не войдет в нее веселье, да проклянут ее проклинающие день, способные разбудить левиафана, да померкнут звезды рассвета ее: пусть ждет она света, и он не приходит, и да не увидит она ресниц денницы за то, что не затворила дверей чрева матери моей и не сокрыла горести от очей моих, для чего не умер я, выходя из утробы, и не скончался, когда вышел из чрева. И вот иов сетовал, плакал и жаловался, так что пени его заполняли страницу за страницей, а меж тем трое друзей его, елифаз феманитянин, вилдад савхеянин и софар наамитянин, обращали к нему речи о том, что, мол, необходимо безропотно принимать свою судьбу, и о том, что всякий верующий обязан смиренно склонять главу перед верховной волей господа, какова бы она ни была. Каин же нашел себе работу и стал ходить за ослами одного мелкого хозяйчика, которому вместе с чадами его и домочадцами принужден был в тысячный раз, снова и снова пересказывать, как нагрянули савеяне и угнали всю скотину. По его расчетам выходило так, что ангелы еще обретаются где-то неподалеку, собирая сведения о постигшем иова несчастье с тем, чтобы довести их до сведения господа, уже теряющего, надо думать, терпение, и вот они, ангелы то есть, предстали перед каином и поздравили его с избавлением от свирепых кочевников-савеян. Это — истинное чудо, говорили они. Каин поблагодарил, как водится, однако и божья милость не дала ему позабыть о своих трениях со всевышним, а они меж тем все усиливались: Я полагаю, сказал он ангелам, что господь должен быть доволен, он выиграл у сатаны пари, а иов, сколь ни велики были его страдания, так от него и не отрекся. А мы знали, что не отречется. Господь, вероятно, тоже. А господь — раньше всех. То есть он заключал пари, наперед зная, что выиграет. В известном смысле — да. И, стало быть, все осталось как было, и господь к настоящему моменту знает об иове не больше, чем знал прежде. Именно так. А если так, то не объясните ли, почему ж тогда иов покрыт гнойными язвами, разорен, потерял детей. Господь отыщет способ возместить его потери. Что же, он воскресит десятерых детей, поднимет павшие стены, вернет уцелевшую скотину. Этого мы не знаем. А что сделает господь сатане, который так злоупотребил полученным разрешением. Да вероятней всего, ничего. То есть как это — ничего, переспросил скандализованный каин, и пусть даже в зачет не идут перебитые невольники, но ведь сколько всякого иного народа погибло, а я слышу, что, вероятней всего, сатане ничего за это не будет. На небесах так уж повелось, мы в том не виноваты. Да уж, смертному уму не постичь, как это у вас там среди других сынов божьих присутствует и сатана. На том разговор и кончился, ангелы удалились, каин же, подумав, что пора бы уж ему отыскать более достойный путь в жизни, думал так: Не век же мне здесь за ослами ходить. Сама идея была и похвальна, и достойна рассмотрения, но альтернативных вариантов не имелось вовсе, если только не рассматривать всерьез возвращение в землю нод, чтобы занять прежнее место во дворце и на ложе лилит. Он станет тучен, произведет на свет еще двоих-троих детей, сможет — его только сейчас осенило — навестить родителей, узнать, живы ли, благополучны ли. Этой радости никто не посмеет его лишить, пусть даже ради этого придется изменить наружность. Радости, тотчас спросил он себя, для каина уже никогда не будет никакой радости, каин — тот, кто убил брата, тот, кто был рожден, чтобы увидеть невыразимое словами, тот, кто ненавидит бога.

Однако ему не хватало осла, который бы доставил его к цели. В первое мгновение он подумал было, а не оставить ли ослов вовсе да не отправиться ли пешком, но сообразил, что если переход из одного настоящего в другое затянется, то не придется ли брести наугад по этим пустыням, ночью руководствуясь звездами, а днем — ожидая, когда зажгутся они на небе. Да и поговорить не с кем будет. Вопреки устоявшемуся и весьма распространенному мнению, ослы — народ очень разговорчивый, достаточно лишь посмотреть, как они на тысячу ладов ревут или фыркают, как бесконечно разнообразно машут хвостом, просто надо непременно учитывать, что не всем, кто сидит у них на спине, внятен ослиный язык, отчего и случаются порой совершенно необъяснимые положения, когда осел замирает посреди дороги — и ни с места, хоть ты что с ним делай. В таких случаях и говорят, что, мол, уперся как осел, а на самом-то деле нарушилась коммуникабельность, что сплошь и рядом бывает и среди двуногих. И по всему по этому идея двигаться пешком прожила в голове у каина недолго. Да, ему нужен осел, прямо хоть укради, из стойла уведи, но мы, с каждым часом все лучше узнавая нашего героя, знаем, что он на такое не пойдет. Каин, хоть и совершил убийство, но он — человек исключительной порядочности, и даже распутные дни, проведенные в беззаконном сожительстве с лилит, сколь ни предосудительны они с точки зрения буржуазных предрассудков, не сумели извратить врожденное моральное чувство — вспомните хоть его бесстрашное противостояние с богом, каковое теперь пришла пора заявить об этом ясно и громко, — тот покуда еще попросту не заметил, если не припомнил, конечно, дискуссии, развернувшейся над еще не остывшим телом авеля. И в этом приливе-отливе мыслей пришла каину одна спасительная — купить одного из тех ослов, что были вверены его попечению, то есть взять из заработанных денег только половину, другую же оставить владельцу в уплату. Дело, конечно, редкостно тягомотное, но каину спешить некуда, в этом мире не ждет его ни одна душа, включая и лилит, как бы ни вилось в постели ее порывистое нетерпеливое тело. Хозяин осла, будучи человеком неплохим, счеты свел на свой манер, притом якобы для защиты каиновых интересов, который, впрочем, и не подозревал об этом, благо и математическими способностями был наделен скупо. И не потребовалось прошествия очень уж многих недель, прежде чем каин вступил если не в обладание своим ослом, то в право собственности. И мог отправляться, когда пожелает. В канун отъезда решил узнать, как поживает его прежний хозяин, поджили ли его язвы, но с большим огорчением обнаружил иова на земле, у порога дома, с обломком черепицы, которым он расчесывал свои струпья, в руке, то есть точно в таком же виде, как в тот день, когда обрушилось на него несчастье, несчастье злейшее из самых злых и заключавшееся прежде всего в том, что господь предал его в руки сатаны. Большой корабль для больших бурь строится, гласит поговорка, а следовало бы сказать — для страданий неимоверных, о чем со всей очевидностью свидетельствует история иова. Как подобает замыслившему побег, каин держался поодаль, не приблизился, не пожелал былому хозяину скорейшего выздоровления, тем более что хозяин этот и не успел познакомиться со своим работником, а виновата в этом пагуба классового деления, которая каждому предписывает оставаться по возможности на том самом месте, где родился, и исключает всякую вероятность того, что уроженцы разных миров подружатся. Верхом на осле, который теперь принадлежал ему по законному праву, каин вернулся туда, где работал, и стал собираться в путь. По сравнению с тем великолепным представителем ослиной породы, что некогда под стенами иерихона пробудил алчность у коновала, а теперь остался в дворцовых конюшнях, этот, нынешний, одер одром, для парадов явно не годился и звался бы, будь он лошадью, полудохлой клячей. И хоть даже на самый невзыскательный взгляд тонки у него ноги, стоит он на них прочно, а ходит — ходко. Так что в целом, как полагает его прежний владелец, вышедший к воротам проводить, он не подведет каина, когда завтра, утром рано, тот отправится наконец в путь.

Немного времени ушло, чтобы покинуть унылое настоящее земли уц и оказаться в окружении зеленеющих холмов, в роскошных долинах, по которым струились реки с самой чистой и прозрачной водой, какую только видывали человеческие глаза и пробовали человеческие уста. Да, это похоже на блаженной памяти райский сад, ибо теперь, когда минуло столько лет, время более или менее сгладило тяжкие воспоминания. Однако при всем при том чувствовалась в этом ослепительном пейзаже что-то фальшивое, что-то искусственное, похожее на декорацию, так что казалось, что вот сейчас поднимется занавес, выпуская на сцену того, кто трусит на ослике вульгарис, не вооружась гидом мишлена. Каин обогнул скалу, закрывавшую от него добрый кус панорамы, и очутился на въезде в долину, которая если числом деревьев и уступала прежде виденным, то красотой превосходила их, а посреди нее увидел некое деревянное сооружение, которое по виду и по цвету компонентов своих очень напоминало огромный корабль, чье присутствие здесь было в высшей степени интригующим, ибо кто же строит корабль, если это, конечно, он и есть, не на берегу чего-нибудь водного, тем более что такую громадину не оставишь посреди долины в ожидании неизвестно чего. Любопытствуя, каин решил получить разъяснение из первых рук, а в данном случае — от тех, кто для собственных ли надобностей или по заказу третьих лиц строил загадочное судно или не менее таинственный исполинский ларец, именуемый также ковчегом. И, направив осла к стапелю, приветствовал работавших и попытался завязать с ними разговор: Славное место, промолвил он, но ответ получил мало того что с задержкой, но еще и с наивозможнейшей обобщенностью, выраженной в безразличной, безучастной, неприветливой, не располагающей к продолжению беседы утвердительной частице. Каин все же продолжал: Мимоезжий странник, вот хоть меня, к примеру, взять, ожидал бы увидеть здесь все, что угодно, только не такое вот огромнейшее сооружение, но намеренно льстивый намек был пропущен мимо ушей. И каин увидел, что восемь человек, работавших на стапеле, — четверо мужчин и четыре женщины — не выказали никакой склонности к задушевному общению с пришельцем и не предприняли ни малейшей попытки если не преодолеть, так хоть как-то замаскировать стену неприязненного отчуждения, которой упорно отгораживались от его авансов. И тогда решил оставить околичности и: А что это вы тут мастерите — корабль, что ли, или дом какой, спросил он в лоб. Человек, который казался старше остальных, рослый и здоровенный, как самсон, ограничился неприветливым: Нет, не дом. Но ведь и не сундук же, ибо что за сундук без крышки, а и была бы — превыше сил человеческих было бы ее поднять. Человек не ответил и уж хотел было отойти, но каин в последний миг удержал его вопросом: Если это не дом и не сундук, то, значит, может быть только кораблем. Здоровяк мотнул головой и сказал каину: У нас прорва дел, а твои расспросы отвлекают от работы, а потому прошу тебя — оставь нас и следуй своим путем, и добавил с легкой угрозой: Сам видишь — нас тут четверо крепких мужиков, я да трое моих сыновей. Я вижу только, отвечал на это каин, что правила легендарного месопотамского гостеприимства, столь чтимые прежде, утратили ныне всякое значение для ноя и его родных. В этот самый миг после оглушительного громового раската, сопровождаемого соответствующими пиротехническими эффектами, обнаружил свое присутствие господь. Предстал он в рабочей одежде, а не в роскошном облачении, с помощью которого приводил к немедленному повиновению тех, кого желал поразить, не прибегая к посредству божественной диалектики. Семейство ноя и сам глава оного немедля пали ниц на земле, заваленной опилками и стружками, господь же, поглядев на каина с недоумением, спросил: Ты-то здесь какими судьбами, я тебя не видел с того дня, когда ты убил своего брата. Ошибаешься, господи, мы виделись в доме авраама, хоть ты и не признал меня тогда, в дубраве мамрийской, когда собрался истребить содом. Хорошо было сделано, чисто и действенно, а главное — привело к какой-то определенности. Никакой нет определенности, господи, в сотворенном тобою мире, вот иов полагал, что ему не грозят никакие несчастья, но твое пари с сатаной все его достояние обратило в пыль и прах, а плоть — в сплошную незаживающую язву, таким видел я его в последний раз, покидая землю уц. А вот и нет, каин, а вот и нет, и кожа его очистилась, и стада умножились вдвое против прежних, и у него теперь четырнадцать тысяч овец, шесть тысяч верблюдов, тысяча волов и тысяча ослов. Как же это он их раздобыл. Он склонился перед моей волей, признал, что власть моя безраздельна и всеобъемлюща, что мне не надо отчитываться ни перед кем, кроме себя самого, что меня не удержат соображения какого-то личного характера и что — это я говорю тебе сейчас — я наделен совестью столь гибкой и подвижной, что она неизменно соглашается со всем, что бы я ни делал. Ну а как быть с детьми иова, погибшими под развалинами. Да это вообще мелочь, не стоящая внимания, у него теперь десять других детей — семь сыновей, три дочери, как и прежде было, и они утешили его в потере и заменили утраченных. Как овцы. Да, как овцы, дети мало чем отличаются от них. Ной и все его семейство уже поднялись на ноги и с удивлением внимали беседе господа и каина, которые напоминали двух старинных друзей, встретившихся после долгой разлуки. Но ты так и не ответил, что делаешь здесь, напомнил господь. Да так просто, шел-шел да и оказался здесь. Примерно также, как оказался в содоме или в земле уц. Да, и еще на горе синайской, и под стенами иерихона, и у вавилонской башни, и в тех кустах, где исаака чуть было не принесли в жертву. Помотало тебя, я вижу, по белу свету. Да уж, причем не по моей воле, и я даже спрашиваю себя — а вот все эти постоянные переходы, что переносят меня из одного настоящего в другое, то в будущее, то в прошлое, так вот, это тоже — не твоя ли работа. Нет, я тут ни при чем, такими примитивными штучками, всеми этими фокусами pour 'epater le bourgeois [7] не пользуюсь, для меня времени не существует. Стало быть, ты признаешь, что есть во вселенной иная сила, отличная от твоей и более мощная, чем твоя. Может, и есть, я не привык, знаешь ли, обсуждать все эти трансцендентные безделицы, праздные умствования, однако одно тебе скажу — ты не сможешь покинуть эту долину, лучше даже и не пытайся, отныне все выходы будут охраняться, на каждом будут стоять парные караулы херувимов с пламенными мечами и с приказом убивать любого, кто приблизится, на месте. Вроде того, как это было устроено у ворот райского сада. Ты-то откуда знаешь. Родители часто об этом толковали. Господь, обернувшись к ною, спросил тогда: Ты уже рассказал ему, что строишь и для чего. Нет, господи, пусть у меня язык отсохнет, если вру, все семейство беру в свидетели. Хорошо, ты верный раб мой, и я не ошибся, избрав тебя. Спасибо, господи, и, если позволишь вопрос, скажи, что нам делать с этим странником. Возьми его в ковчег, прими в семью, пригодится лишний мужчина делать детей твоим невесткам, а мужья их, надеюсь, не взыщут. Обещаю, что не взыщут, я и сам со своей стороны постараюсь, поспособствую, я старею, но все еще не так, чтоб воротить нос при виде лакомого кусочка. Каин решил встрять: Позволено ли мне будет узнать, о чем идет речь, спросил он, и господь ответил так, словно повторял нечто загодя затверженное и уже сто раз говоренное: Земля полна разнообразных насилий и тонет в скверне, и ничего, кроме скверны, я не вижу на ней, потому что все ее обитатели извратили путь свой, и велика греховность человеков, все помыслы коих и желания клонятся всегда и только ко злу, и я раскаиваюсь, что сотворил человека, ибо из-за него горько страждет мое сердце, и конец ему уготовил я, ибо всяческой мерзостью заполнена земля, и я решил истребить род людской и самое землю, а ты, ной, избран мною, чтобы стать новым родоначальником человечества, и для того-то я и велел тебе построить из дерева ковчег, осмолить его изнутри и снаружи, сделать там отделения, а длина ковчега пусть будет триста локтей, ширина его пятьдесят локтей, а высота его тридцать локтей, и сделай отверстие в ковчеге, и в локоть сведи его вверху, и дверь в ковчег сделай сбоку его, устрой в нем нижнее, второе и третье жилье, и вот я наведу на землю потоп водный, чтоб истребить всякую плоть, в которой есть дух жизни, под небесами, все, что есть на земле, лишится жизни. Но с тобою я поставлю завет мой, и войдешь в ковчег ты, и сыновья твои, и жена твоя, и жены сынов твоих с тобою. Введи также в ковчег из всякого скота, и из всех гадов, и из всех животных, и от всякой плоти по паре, чтоб они остались с тобою в живых, мужеского пола и женского пусть они будут. Из всех птиц по роду их, и из всех скотов по роду их, и из всех пресмыкающихся по земле по роду их, из всех по паре войдут к тебе, чтобы остались в живых с тобою, мужеского пола и женского, ты же возьми себе всякой пищи, какою питаются, и собери к себе, и будет она для тебя и для них пищею. Такую речь произнес господь. Тогда высказался каин: Корабль таких размеров да еще и с таким грузом внутри не сможет плыть, и когда долину затопит, напора воды, чтобы поднять его с земли, не хватит, и в итоге он останется под водой со всеми, кто будет на нем, и ожидаемое спасение обернется для них гибелью в мышеловке. По моим расчетам такого не должно произойти, ответил господь. Расчеты твои ошибочны, корабль следовало строить не на таком огромном расстоянии от моря, посреди долины, со всех сторон окруженной горами, а на берегу, чтобы в должный час столкнуть его в воду, а дальше уж она сама — речная ли, морская, уж там как случится — позаботится подхватить судно, и ты, похоже, не слыхал про закон Архимеда, который гласит, что плавают корабли оттого, что на всякое тело, погруженное в жидкость, действует выталкивающая сила, равная объему вытесненной жидкости. Позволь, господи, изложить мою мысль, сказал ной. Ну, излагай, разрешил господь, даже не думая скрывать обуявшей его досады. Каин прав, если станем дожидаться, пока вода нас поднимет на поверхность, все захлебнемся, и не будет другого человечества. Собрав лоб в морщины, чтобы лучше думалось, господь покумекал над проблемой так и эдак и пришел к тому же выводу, хоть и жалко, разумеется, столько трудов положено, чтобы придумать долину, какой никогда не видано было прежде, — и вот, все впустую. И сказал так: Есть верное средство, когда ковчег будет совсем готов, я прикажу моим рабочим ангелам по воздуху перенести его на берег ближайшего моря. Такая тяжесть ангелам невподым, заметил ной. Ты не знаешь, какая сила заключена в ангелах, они мизинцем способны сдвинуть гору, и счастье еще, что привержены порядку, не то давно бы уж заговор составили, а меня — отставили. Вроде того, как сатана хотел, осведомился каин. Да, вроде того, но с ним я придумал, как устроить, чтобы он был доволен, время от времени отдаю ему кого-нибудь в жертву, пусть развлекается, а ему того и довольно. Так было с иовом, который не осмелился проклясть тебя, но сейчас носит в душе своей всю горечь мира. Что ты можешь знать о душе иова. Ничего, зато о своей — все и немного — о твоей, ответил каин. Плохо верится, боги подобны бездонным колодцам, заглянешь внутрь — не увидишь даже собственного отражения. Со временем всякий колодец пересыхает, придет черед и твоему. Господь на это не ответил, а поглядел на каина пристально и сказал: Метка твоя стала больше, похожа теперь на черное солнце, что поднимается из-за горизонта глаз. Браво, вскричал, захлопав в ладоши каин, я и не знал, что ты поэт. Вот и я говорю, что ты ничего не знаешь обо мне. Констатировав этот горестный факт, господь удалился, причем гораздо скромней, чем появился, то есть исчез в другом измерении.

И, уязвленный итогами спора, в котором, по мнению даже самого беспристрастного наблюдателя, оказался не на высоте, решил переменить планы. Уничтожение человечества было, так сказать, задачей на среднесрочную перспективу, с этим можно было повременить столетия два-три, а то и все десять, однако господь, приняв однажды решение, чувствовал верный признак нетерпения — какое-то покалывание в кончиках пальцев, ну, то есть руки у него чесались начать. И потому все-таки призвал легион своих рабочих ангелов и, вместо того чтобы всего лишь заставить их транспортировать ковчег к морю, как было придумано ранее, приказал им помочь вконец измученной семье ноя, которая, как можно было заметить, совсем выдохлась от злой работы. Спустя несколько дней колонной по трое прибыли ангелы и сразу взялись задело. Господь не преувеличивал, говоря про их силу, любо было видеть, как под мышкой, будто вечернюю газету, несли они толстенные доски, как доставляли их в случае надобности с одного конца палубы на другой, а это, между прочим, триста локтей или, по-современному, полтораста метров, то есть практически — авианосец. Поражали воображение тем, как вгоняли гвозди. Молотком не пользовались, а, уставив острие в нужное место, коротко, без размаха били кулаком по шляпке, отчего железный штырь входил без малейшего сопротивления, будто не в твердейшую дубовую древесину, а в раскисшее на летней жаре масло. Но еще удивительней было, когда, обтесывая доску, водили по ней ладонью взад-вперед, и доска без единой стружечки уменьшалась, словно бы сама собой, до требуемой ширины. Если же требовалось просверлить отверстие для болта, прекрасно подходил обыкновенный указательный палец. Любо-дорого было смотреть на такую работу. И неудивительно, что и двинулась она с такой ранее невообразимой быстротой, что ной со своими не поспевали оценивать стремительные перемены. Господь же за все это время появился лишь однажды. Спросил ноя, как идут дела, поинтересовался, есть ли уже от каина прок, помощь и польза, и узнал, что как не быть, господи, он уже уестествил двух невесток и готовится приступить к третьей. Потом справился, отобраны ли уже те животные, которых надо будет поместить в ковчег, а патриарх сообщил, что большую часть уже собрали, а недостающих добавят, как только окончена будет постройка. Но это была не правда, а всего лишь малая часть правды. Да, в самом деле в загоне на другом конце долины имелось сколько-то животных самых распространенных пород, но было их очень мало, всего ничего по сравнению с господним замыслом, предусматривавшим охват всех живых существ, какие только есть на свете, начиная от толстобрюхого гиппопотама и кончая самой малой блошкой, да и не ею даже, а микроорганизмами, а те что — не люди, что ли. Ну, положим, не люди, но, как ни крути, тоже ведь — живая плоть. Как и те, кого принято считать таковой в широком и великодушном смысле, принятом в неких полузакрытых эзотерических кругах, где много толкуют об определенного сорта существах, никем, впрочем, и никогда не виданных. Мы имеем в виду единорога, например, птицу феникс, кентавра, гиппогрифа, минотавра, василиска, химеру и прочих обитателей этого ни на что не похожего и разношерстного бестиария, у которых не имелось бы никаких прав на существование, если бы их всех, как и ослика вульгарис, и многих-многих прочих, в чрезвычайном изобилии водящихся в этих краях, не произвел на свет приступ господнего сумасбродства. И представьте только, как вырос бы ной в глазах господа, какой вес приобрел, каким доверием стал бы пользоваться, если бы уговорил взойти на борт ковчега одно из этих чудищ — предпочтительно, конечно, единорога, да только где ж его взять-то. С единорогом дело обстоит непросто еще вдобавок и потому, что этот зверь не бывает женского пола или рода, каковой и не способен продолжать обычными путями оплодотворения и вынашивания плода, хотя по здравом размышлении следует признать, что в этом и не нуждается, ибо, в конце концов, воспроизводство единорожьего потомства вовсе не обязательно, хватит и того, что его, как плод мракобесных верований, беспрестанно производит и воспроизводит голова человеческая. Во исполнение задач, которые еще предстоит решить — а это прежде всего отбор животных и обеспечение провиантом, — ной уповает на содействие и квалифицированное сотрудничество рабочих ангелов, а те, надо им отдать должное, продолжают трудиться с усердием, достойным всяческих похвал. И притом безо всякого смущения признаются, что тошнее и муторнее жизни на небесах ничего пока еще не придумано, знай возноси хором по целым суткам хвалу господу, превозноси величие господа, милосердие господа и даже, представьте себе, красоту господа. Уже пришло время этим и иным ангелам испробовать простые радости, свойственные столь же простым людям, и уяснить себе — чтобы дух возвеселился и душа воспылала, вовсе нет необходимости дотла палить содом или дуть в трубы с намерением повалить стены иерихонские. И, по крайней мере, хоть в этом отношении, считали ангелы, земное счастье несопоставимо выше того, которое можно обрести на небесах, но господь, известный своей ревностью, этого знать не должен, а не то, не поглядев начин ангельский, подвергнет носителей мятежных настроений суровейшим карам. Благодаря истинной гармонии, царящей среди судостроителей, каин сумел договориться, что его осел в свое время будет потихоньку, то есть скрытно, с черного, так сказать, хода поднят на борт и не потонет заодно со всей прочей скотиной. Опять же благодаря этим сердечным отношениям, каин узнал, какие тревоги и заботы томят ангелов. У тех двоих, с кем установились отношения, которые в человеческой среде принято называть товарищескими и даже дружескими, он осведомился, в самом ли деле полагают ангелы, будто по уничтожении этого человечества новое, то, что придет ему на смену, не впадет в те же самые заблуждения, искушения, не совершит тех же самых преступлений, на что ответствовали ему: Мы всего лишь ангелы, слабо разбираемся в этих нерасшифровываемых ребусах, какие представляет собой природа человеческая, но, сказать по совести, не вполне понимаем, почему должен удаться второй эксперимент, если первый окончился той панорамой мерзостей, что предстает ныне нашим глазам, и, по нашему скромному ангельскому разумению да с учетом представленных доказательств, род людской не достоин жизни. Да ну, переспросил ошеломленный каин, вы и вправду считаете, что люди не заслуживают того, чтобы оставить их в живых. Нет, мы сказали и повторяем, что люди, если посмотреть, как вели они себя на протяжении известных нам времен, не заслуживают жизни со всем тем, что, несмотря на черные стороны, коих, бесспорно, множество, есть в ней прекрасного, великого, чудесного, пояснил первый ангел. Совсем другой смысл, добавил второй. Да нет, это ведь почти одно и то же, настаивал каин. Вся разница в этом почти, и она, уж поверь нам, огромна. Насколько помнится, мы никогда себя не спрашиваем, достойны мы жизни или нет. А вот если бы задумались об этом, то, глядишь, не нависло бы над нами неизбежное исчезновение с лица земли. Да не о чем тут горевать, мы немного теряем, отвечал каин, давая волю своему мрачному пессимизму, рожденному и возросшему в череде его странствий по ужасам прошлого и будущего, и если бы дети, заживо сожженные в содоме, не родились бы вовсе, им не пришлось бы так страшно кричать, когда с небес на их невинные головы пали огонь и сера. Вина была на родителях, сказал один из ангелов. Это не причина карать детей. Ты заблуждаешься, полагая, что бог и человек понимают вину одинаково. В истории с содомом если кто и виноват, то уж, без сомнения, господь, который в нелепой торопливости не захотел тратить время, чтобы обречь наказанию только тех, кто, по его же критериям, творил зло, ну а потом, скажите вы мне, ангелы мои, откуда, из чьей головы взялась и пошла бродить по свету идея, что богу уже в силу одного того, что он — бог, позволительно управлять личной жизнью верующих в него, устанавливать правила, каноны, законы, запреты и прочий вздор, спросил каин. Этого мы не знаем, сказал один ангел, а второй добавил, словно жалуясь: Нам о таких делах не говорят почти ничего, нас, по правде тебе сказать, используют только на тяжелых работах, вот придет время поднять ковчег и перенести его к морю, уж будь уверен, не увидишь туг ни серафимов, ни херувимов, ни царств, ни архангелов. Неудивительно, начал каин, но осекся, и неоконченная фраза повисла в воздухе, меж тем как сам он, словно порывом неведомого ветра, хлестко засвистевшего в ушах, вдруг очутился в каком-то шатре. Там лежал голый человек, и человек этот был ной, опьянением погруженный в глубочайший сон. С ним, познавая его плотски, был другой человек, и он звался хам, был младший сын ноев и в свою очередь — родоначальник хананеян. Стало быть, хам видел наготу собственного отца, а иносказательное это выражение призвано более-менее пристойно передать предосудительную и извращенную суть происходящего в шатре. Но самое скверное заключалось в том, что сын, допустивший такое, потом рассказал обо всем братьям — симу и иафету, остававшимся снаружи, но те, движимые состраданием, взяли покрывало, подняли его и, ступая задом наперед, дабы не видеть наготу отца, приблизились к нему. Когда же ной пробудится и поймет, какое оскорбление нанес ему хам, он скажет, обрушивая на сына проклятье, которое падет на весь народ хананеянский: Проклят ханаан; раб рабов будет он у братьев своих, благословен господь бог симов, ханаан же будет рабом ему, да распространит бог иафета, и да вселится он в шатрах симовых, ханаан же будет рабом ему. Но каина уже не было там, ибо столь же стремительным порывом ветра метнуло его назад, к ковчегу, и как раз в тот миг, когда приближались к нему ной и хам с последними известиями: Завтра отплываем, сказали они, звери на борту, провиант погружен, можем поднимать якорь.

К отплытию бог не явился. Он был занят, отлаживал планетарную систему гидравлики, проверял надежность клапанов, менял прокладки, чтоб не подкапывало где не надо, ревизовал разнообразные распределительные сети, поглядывал на стрелки манометров, — и все это помимо бесконечного множества иных дел, великих и малых, крупных и мелких, из коих каждое следующее было важнее предыдущего и с коими лишь он один, как конструктор, эксплуатационник и управляющий вселенской машинерии в состоянии был управиться, довести их до ума и скрепить результат своим священным о'кей. Делу, как известно, время, потехе — час. И в такое время он чувствовал себя не столько богом, сколько бригадиром тех рабочих ангелов, что в этот самый-рассамый момент, выстроясь — сто пятьдесят человек под правым бортом, сто пятьдесят — под левым, — стояли в своих выцветших спецовках, чтобы поднять эту чудовищную махину, хочется, да нельзя сказать — согласно команде, потому что ничей глас туг не слышится, да и вообще вся операция носит умопостигаемый характер, однако же мнится, будто у всех участников ее — общий ум и воля — общая. В одно мгновение ковчег оказался на земле, в следующее — рабочие ангелы усилием атлета, выжимающего гирю, уже вознесли его на высоту своих вскинутых рук. Чтобы лучше было видно это зрелище, ной с семейством в восторге высунулись из окон, рискуя, как подумал каин, сверзиться оттуда. Еще один толчок — и ковчег оказался в верхних слоях атмосферы. И тотчас раздался крик ноя: Единорог, единорог. И правда — по равнине, сияя ослепительной, поистине ангельской белизной, скакал галопом неведомый зоологии, бесподобный и непарный зверь со спиралевидным рогом, легендарный конь, в существовании которого столькие сомневались, а он — вот он, только руку протянуть, стоит лишь спустить ковчег, открыть дверь да подманить это чудо кусочком сахара, любимейшим, на погибель лошадям созданным лакомством. Но единорог исчез так же внезапно, как возник. И ной, вопивший: Вниз, вниз, надрывался впустую. Потому, должно быть, что операция снижения с точки зрения логистики сложна, да и зачем бы она нужна, если единорог уже пропал, и кто его знает, куда он скрылся и где сейчас. Меж тем ковчег гораздо стремительней, чем цеппелин гинденбург, бороздил воздушный простор по направлению к морю, куда наконец и плюхнулся, подняв исполинскую волну — форменное цунами, — которая обрушилась на берег, в мелкие щепки разбила лодки и хижины рыбаков, а кое-кого из них и утопила, послужив как бы предзнаменованием грядущего бедствия. Господь, однако, решения своего не переменил, а возможная ошибка в расчетах одарила его, оставшись недоказанной, благодатью сомнения. В самом же ковчеге ноево семейство славило вседержителя и, дабы выразить свою признательность да заодно и отпраздновать успех операции, заклало агнца в жертву господу, которого та, что совершенно естественно, если вспомнить все предыдущие, усладила. Да, выбор сделан верный, ной, избранный в качестве отца, родоначальника и основателя новой цивилизации, ной, единственный в своем времени праведник и честняга, исправит, можно не сомневаться, прошлые ошибки, изничтожит на земле порок и безначалие. Ангелы-то, спохватился вдруг каин, рабочие ангелы-то где. Нету их. Исполнив с таким совершенством и тщанием господне повеление, они со столь им присущей бесхитростной простотою, коей примеров довольно находим мы с первого дня нашего с ними знакомства, вернулись в свой барак, не дожидаясь, когда навешаны будут медали. Ковчег же, полезно будет напомнить, не имел ни паруса, ни руля, ни турбины, приводить же его в движение веслами было чем-то в буквальном смысле немыслимым, не хватило бы для этого силы всех без исключения рабочих ангелов, сколько ни есть их на небесах. Стало быть, поплывет он по воле волн и течений, предастся прихоти ветров, дующих ему то в один округлый бочок, то в другой, и маневрирование сведется к минимуму, мореплавание же пройдет в полнейшей праздности, прерываемой лишь любовными играми, а те не будут ни редки, ни кратки, участие же в них и вклад каина, насколько мы поняли, послужат всем образцом. Так говорят ноевы невестки, которые часто выбирались среди ночи из-под супружеского бока, дабы дать каинову одеялу укрыть себя, а телу каинову, молодому, но многоопытному, — покрыть.