Несмотря на предрассветный, будто пеплом припорошенный мрак, видно, что птицы — нет, не те милые крылатые создания, что уже в скором времени встретят восход своим щебетом, а хищные плотоядные пернатые твари, что странствуют от виселицы до плахи, — уже взялись за свою работу по очистке территории, начав с открытых частей тела висельников, то есть с их лиц, глаз, рук, ступней и выглядывающих из-под хитонов ног. Вспугнутые цоканьем ослиных копыт, в шелковом шелесте крыл, доступном лишь чуткому, навостренному опытом уху, взвились над плечами невольника два филина. Прошли на бреющем полете по узенькому проулку вдоль стены дворца и скрылись из виду. Каин тронул осла пятками, пересек площадь, думая, что сейчас опять попадется ему старик с двумя овцами на веревке, и впервые спросил себя, а кто ж такой этот назойливый встречный: Да уж не господь ли, вполне может оказаться им этот старик, умеющий возникать откуда ни возьмись и где угодно, пробормотал он. Ему не хотелось думать о лилит. Когда на своем убогом ложе он очнулся от беспокойного, то и дело прерывавшегося сна, внезапный порыв чуть было не бросил его назад, в опочивальню, для последних прощальных слов, последнего поцелуя, а там, кто знает, что случилось бы еще. Время еще было. Все во дворце спят, и только лилит, без сомнения, уже проснулась, и никто не заметит стремительного вторжения, или те две рабыни, что когда-то, в первый его день здесь, приоткрыли ему двери в рай, скажут улыбаясь: Как мы понимаем тебя, авель. Дворец остался за поворотом. Старика с овцами не было видно, господь, если это он, дал ему карт-бланш, но не снабдил ни картой с проложенным маршрутом, ни паспортом, не порекомендовал отель и ресторан, и странствовать он будет, как в стародавние времена, наугад или, как еще принято выражаться, куда глаза глядят. Каин снова тронул осла рысью и вскоре оказался в чистом поле. Город превратился в бурое пятно, которое постепенно, но неуклонно, хоть и неспешен был ход удалявшегося от него ослика, все больше прижималось к земле. Земля же, насколько хватало взгляда, была суха и черства, без единой ниточки воды. При виде такого безжизненного запустения как не вспомнить было каину о тяжком пути, который свершал он после того, как господь изгнал его из долины, где навсегда остался бедный авель. И как шел без еды и без воды, кроме той, что чудом хлынула в конце концов с небес, когда душевные силы путника истощились и ноги при каждом шаге грозили подкоситься. Что ж, по крайней мере, он не будет голодать, притороченные в перемет седельные сумы набиты под завязку, напоминая о любовной заботе лилит, которая, выходит, вовсе не так безалаберна и недомовита, как можно было бы подумать, поглядев на ее беспутные привычки. Скверно лишь, что нигде во всей округе нет даже крохотной тени, где мог бы притулиться каин. Утро ползет к полудню, и солнце уже палит зноем, и воздух дрожит маревом, не дающим нам верить своим глазам. Ну и к лучшему, сказал каин, не придется слезать, чтобы перекусить. Дорога идет то вверх, то вниз, и осел, который, по всему видно, незаслуженно носит это имя, обозначающее глупое упрямство, движется зигзагами, то туда, то сюда, и, можно предположить, он перенял этот гениальный трюк у мулов, превзошедших в совершенстве всю науку альпийских восхождений. Еще несколько шагов — и подъем окончен. И вот — о несказанное изумление, о потрясение, о диво дивное — открывающийся глазам каина пейзаж совсем не похож на оставшийся за спиной, он никогда еще не видел, чтобы так пышно зеленела листва на раскидистых ветвях ухоженных деревьев над взблескивающей водой, под плывущими в поднебесье белыми облачками. Каин оглянулся, но позади была все та же выжженная и безжизненная пустыня, там ничего не изменилось. Будто он пересек границу, миновал рубеж между двумя странами. Или двумя временами, сказал каин и так сказал, словно не отдавал себе в этом отчета, словно кто-то придумал это и произнес вместо него. Потом он вскинул голову взглянуть на небо и увидел, как плывшие над землей облака вдруг замерли отвесно над землей и сразу же колдовским образом исчезли. Тут, впрочем, надо принять во внимание, что каин был плохо подкован в вопросах картографии, можно даже сказать, что это было, в известном смысле, первое его заграничное путешествие, так что немудрено удивиться — другая земля, другие люди, другие небеса, другие обычаи. Все так, разумеется, все так, но кто бы мне все же объяснил, по какой причине облака не могут переплыть отсюда туда. Причина, переспросил тот, кто говорил устами каина, причина в том, что время тут другое и что эти любовно ухоженные и возделанные рукой человека земли, образующие пейзаж, в минувшие года были столь же бесплодны и запущенны, как в земле нод. Так что же, спросим себя, мы попали в будущее, и то, что видим здесь, видели в кино, в книжках читали. Ну, в общем, да, в будущее, такова расхожая формула, служащая для объяснения того, что здесь вроде бы происходило, скажем мы и вздохнем с облегчением, налепив ярлычок, приклеив этикетку, однако, по нашему мнению, будем лучше понимать это явление, если обозначим его как некое иное настоящее, ибо земля-то — прежняя, да вот настоящие времена меняются, одни остались в прошлом, другие только еще воспоследуют, куда как просто, любой уразумеет. Но вот уж если кто рад по-настоящему, так это осел. Его, рожденного и взлелеянного на засушливых землях, вскормленного соломой и колючками, вспоенного строго отмеренными порциями воды, зрелище, явившееся очам, трогает до глубины души. И поистине жаль, что некому во всей округе истолковать движения его ушей, которыми он машет, как матрос — флажками, благо свод сигналов дарован ему природой, и в блаженстве своем даже не помышляет животное, что придет день, когда захочется изъяснить неизъяснимое, а оно, как всем известно, есть именно то, для чего средств выражения еще не придумано. Счастлив и каин, который уже предвкушает обед на свежем воздухе, под сенью чего-нибудь густолиственного и широкошумного, под журчание быстрого ручья и слаженный хор пернатых в ветвях. Справа от дороги, вон там, он видит купу раскидистых дерев, дубраву, так сказать, что сулит лучшую из теней и обедов. Туда и направляет осла. Облюбованное место, казалось, просто создано было предоставить приют утомленному путнику и вьючному его скоту. Параллельно деревьям тянулись заросли кустарника, окаймляя узкую тропинку, что взбегала по крутому склону холма. Осел, освобожденный от бремени тороков, предался наслаждениям, даруемым свежей сочной травой вкупе с безыскусной прелестью полевых цветов, и дивился вкусу, коего доселе не знавало его нёбо. Каин спокойно отыскал прогалину и, присев на землю в окружении доверчиво-невинных птичек, поклевывавших крошки, принялся закусывать, меж тем как воспоминания о мгновеньях, пережитых в объятиях лилит, нежданно вновь стали воспламенять ему кровь. Уже отяжелевшие веки его начали смыкаться, как вдруг раздавшийся неподалеку юношески звонкий голос: Отец, заставил его вздрогнуть, а потом другой голос, принадлежавший человеку взрослому и немолодому, отозвался: Чего тебе, исаак. Мы принесли сюда дрова и огонь, но где же она, жертва для всесожжения, а отец ответил: Бог усмотрит, бог найдет себе жертву для всесожжения. И оба продолжили подъем по склону. А покуда они поднимаются и не поднимаются, нам недурно было бы узнать, как все это началось, и того ради узнать, чтобы лишний раз убедиться — господь не из тех, кому стоит доверять. Дня, что ли, три назад, никак не позже, сказал он аврааму, отцу того отрока, что тащит сейчас на спине вязанку дров: Возьми сына твоего, единственного твоего, которого ты любишь, исаака, и пойди в землю мориа, и там принеси его во всесожжение на одной из гор, о которой я скажу тебе. Да-да, вы прочли правильно, господь приказал аврааму принести в жертву собственного сына, и так обыденно и просто, как просят стакан воды, когда захотелось попить, из чего следует, что подобное вошло у него в привычку и, можно сказать, укоренилось. В соответствии с естественной человеческой логикой аврааму надлежало бы немедля послать его куда подальше, но этого не произошло. И наутро бесчеловечный отец встал пораньше, заседлал осла, наколол дров для жертвенного костра и отправился туда, куда было сказано господом, а с собой взял двух слуг и сына исаака. Шли трое суток, и наконец авраам увидел впереди, на известном отдалении то самое указанное место. Тут он сказал слугам: Останьтесь вы здесь с ослом, а я и сын пойдем туда и поклонимся и потом возвратимся к вам. Если называть вещи своими именами, авраам был не только такой же негодяй, как господь, но еще и изощренный лгун, готовый обмануть каждого двоесмысленным, что в личном словаре рассказчика этой истории значит — лживым, вероломным, предательским, языком своим. И, придя на место, о котором сказал ему господь, авраам устроил там жертвенник, разложил дрова. Потом связал сына своего и положил его на жертвенник поверх дров. А потом достал нож, чтобы принести бедного мальчика в жертву, и уже собрался было перерезать ему горло, но тут почувствовал, как кто-то удержал его руку, и тотчас услышал чей-то голос: Что ж ты делаешь, сволочь старая, родного сына собрался убить да сжечь, дело известное, начинается с агнца, а кончается тем, кого ты должен любить больше всего на свете. Это господь мне приказал, господь повелел, стал оправдываться авраам. Замолчи, пока я тебя самого не убил, живо развяжи малого, вались на колени и проси у него прощения. Но кто ты. Я каин, я тот ангел, что спас жизнь исааку. Да нет, этого быть не может, каин — никакой не ангел, ангел — это тот, кто сию минуту, прошумев крыльями, опустился тут и задекламировал, как актер, дождавшийся наконец своей реплики: Не поднимай руки твоей на отрока и не делай над ним ничего, ибо теперь я знаю, что боишься ты бога и не пожалел сына твоего, единственного твоего для меня, для него то есть. Припоздал малость, сказал на это каин, исаак жив остался исключительно благодаря моему вмешательству. Ангел изобразил на лице сокрушение: Очень сожалею, что задержался, но, поверь, не по своей вине, пока летел сюда, произошла какая-то поломка в правом крыле, отчего нарушилась синхронизация с левым, и в итоге я постоянно сбивался с курса и был весь в мыле, да мне еще толком не объяснили, на какой из этих гор произойдет всесожжение, так что если я вообще попал сюда, то не иначе как по особливой милости господа. Поздно, повторил каин. Лучше поздно, чем никогда, ответил ангел надменно и так, будто изрекал неоспоримую истину. Ты ошибаешься, никогда — это не противоположность поздно, противоположность поздно — слишком поздно, возразил каин. Ангел проворчал: Еще один рационалист выискался, и, поскольку не исполнил еще до конца возложенное на него поручение, договорил остаток своего послания: Господь вот еще велел передать, что так как ты сделал сие дело и не пожалел сына твоего, единственного твоего, то самим собой клянется, что благословляет тебя и, умножая, умножит семя твое, как звезды небесные и как песок на берегу моря, и овладеет семя твое городами врагов своих, и благословятся в семени твоем все народы земли за то, что ты послушался гласа моего, ну, то есть господнего. Для тех, кто на самом деле не знает или делает вид, сказал каин, объясняю, что это — двойная бухгалтерия, когда одно не проигрывает за счет выигрыша другого, и я, признаться, не понимаю, как будут благословлены все народы земли за то лишь, что авраам повиновался нелепому приказу. У себя на небесах мы называем это должной покорностью, пояснил ангел. Припадая на правое крыло, чувствуя во рту горький вкус от того, что миссия провалилась, посланец небес удалился, авраам с сыном тоже направились туда, где ожидают их слуги, а мы, покуда каин прилаживает на спину ослу вьюки, вообразим себе, какой диалог вели между собой несостоявшийся палач и его жертва, избегшая гибели in extremis. [3] Итак, вопрошает исаак: Скажи, отец, что плохого я тебе сделал, что ты хотел убить меня, сына твоего, единственного твоего. Ничего плохого ты не сделал. За что ж тогда ты собирался перерезать мне глотку, как годовалому ягненку, и не случись поблизости тот человек, дай бог ему здоровья, что удержал твою руку, ты бы сейчас вез домой мое бездыханное тело. Замысел принадлежит господу, который желал испытать. Что испытать. Крепок ли я в вере, покорен ли его воле. Да что же это за господь, который приказывает отцу убить родного сына. Это наш с тобой господь, господь наших предков, господь, что уже был здесь, когда мы появились на свет. А если у него будет сын, он что, его тоже пошлет на смерть, осведомился исаак. Будущее покажет, ответил на это авраам. Стало быть, он способен на все, на хорошее, на дурное и на совсем ужасное. Выходит, что так. А не ослушайся ты приказа, что было бы. Ну, обыкновенно он или насылает болезнь или разорение, как когда. Стало быть, он злопамятен. Думаю, что да, отвечал авраам тихим голосом, словно боясь, как бы не услышал господь, для него ведь невозможного нет. Ни ошибки, ни преступления, спросил исаак. Прежде всего ошибки и преступления. Отец, что-то я не могу понять эту веру. Придется понять, сын мой, другого выхода нет, а теперь хочу попросить, смиренно попросить тебя кое о чем. О чем же. Давай позабудем все, что было сегодня. Не знаю, сумею ли, я до сих пор вижу, как лежу, связанный, на дровах, а ты заносишь надо мною руку с ножом. Да ведь это был не я, будь я в своем уме, никогда бы не сделал такого. Хочешь сказать, господь лишает людей рассудка, спросил исаак. Да, очень часто, едва ли не всегда, ответил авраам. Но так или иначе нож блестел в твоей руке. Но ведь все это устроил господь, чтобы в последний момент вмешаться, ты же видел — появился ангел. С опозданием. Господь нашел бы другой способ спасти тебя, быть может, он знал, что ангел опоздает и заставил появиться там этого человека. Каина, каин было имя его, не забывай, чем обязан ему. Каин, послушно повторил авраам, я знал его еще до твоего рождения. Да, так зовут человека, который не дал перерезать глотку твоему сыну и сжечь его на поленнице дров, которую тот сам и принес туда. Но ведь этого не случилось, сын мой. Отец, дело ведь не только в том, погиб я или уцелел, хотя, как ты понимаешь, и это мне совсем не все равно, но главное — неужели повелевает нами такой вот господь, что жестокостью не уступит ваалу, пожирающему своих детей. Где ты слышал это имя. Приснилось, отец. Чего только не приснится, подумал каин, открывая глаза. Он задремал на спине у осла и теперь вот вдруг проснулся. Пейзаж вновь изменился, виднелось несколько рахитичных деревьев, а вокруг была такая же безжизненная сушь, как в земле нод, но только здесь не было даже волчцов и терний, а песок и только песок. Еще одно настоящее, подумал каин. Ему показалось, что это настоящее — древнее предыдущего, того, в котором он спас жизнь отроку исааку, а это значит, что он может перемещаться по времени не только вперед, но и назад, причем не по собственной воле, ибо, честно говоря, чувствует себя как человек, который более или менее — да, именно, что более или менее — знает, где находится, но не куда направляется. Исключительно как пример тех трудностей, с которыми придется столкнуться каину, скажем, что место это имеет вид давным-давно прошедшего настоящего и являет собой образ мира, создание которого, хоть и близится к концу, покуда еще не завершено, а потому все в нем носит характер временный и случайный. Вдалеке, на самой линии горизонта, виднеется высоченная башня в форме усеченного конуса, ну, то есть конуса, верхушку которого то ли срезали, то ли еще не поставили на место. Расстояние велико, но каину, обладающему превосходным зрением, кажется, будто он все же различает людей, снующих у подножья этого сооружения. Любопытство побуждает его сжать пятками бока осла, чтобы прибавил ходу, однако благоразумие тотчас заставляет его придержать своего скакуна. Он вовсе не уверен, что люди эти настроены миролюбиво, а если даже и так, неизвестно, что может случиться, если осел, везущий в туго набитых тороках съестные припасы самого высшего качества, окажется перед толпой, по необходимости и в силу традиции склонной сожрать все, что попадется ей на глаза под руку. Он не знает этих людей, он не ведает, кто они, но представить нетрудно. И оставить осла здесь, привязав его к одному из этих вот деревцев, он тоже не может, ибо рискует по возвращении не найти ни его самого, ни вьюков с продовольствием. Осторожность требует пойти другой дорогой и вообще не ввязываться больше в авантюры, а в двух словах — не дразнить больше слепую судьбу. Но любопытство пересиливает. Каин ветками замаскировал, уж как сумел, седельные сумы, тщась представить снедь фуражом, и — alea jacta est [4] — направился к башне. И чем ближе он подходил, тем громче становился гул голосов, под конец сделавшийся просто оглушительным. Рехнулись, что ли, подумал каин. А люди эти в самом деле обезумели от отчаяния, потому что никто никого не понимал, все были как глухие, а потому орали, надсаживаясь все сильней — но тщетно. Говорили они все на разных языках и порою насмехались друг над другом и друг друга дразнили, пребывая в уверенности, что их-то язык — самый благозвучный и гармоничный, а чужой — просто дрянь. Самое же забавное заключалось в том — и каин этого еще не знал, — что ни одного из этих языков прежде в мире не существовало, а все находящиеся здесь еще совсем недавно говорили на одном языке и, стало быть, прекрасно друг друга понимали. Повезло ему сразу же столкнуться с человеком, который говорил по-еврейски, а язык этот каин знал и, по счастью, сумел вычленить звуки знакомой речи из царившего вокруг столпотворения, ибо люди вокруг без словарей и толмачей выражались по-английски, по-немецки, по-французски, по-испански, по-итальянски, по-баскски, а иные — по-латыни и по-гречески, а кое-кто, представьте себе, — даже по-португальски. Отчего ж такая неразбериха, спросил каин у нового знакомого, а тот отвечал так: Когда мы пришли сюда с востока и собрались здесь обосноваться, все говорили на одном языке. И на каком же, спросил каин. Поскольку был он одним-единственным, то и в названии не нуждался, язык — он и есть язык. И что же было потом. Кому-то из нас пришло в голову наделать кирпичей и обжечь их в печи. И как же вы их делали, встрепенулся при звуках знакомых слов недавний глиномес. Как обычно, лепили из глины, песка и мелких таких камушков, именуемых щебнем, а скрепляли их друг с другом горной смолой. Ну и что же было дальше. А дальше решили мы выстроить целый город, и в городе том — башню до самого неба. А зачем, спросил каин. Чтобы прославиться, так сказать, имя себе сделать. И что же случилось, отчего строительство ваше остановилось. Оттого, что господь сошел посмотреть, и увиденное ему не понравилось. Достичь небес есть побуждение всякого праведника, и господь должен был бы помочь вам в трудах. Да, но вышло иначе и как раз наоборот. И что же сделал он. Сказал, что после того, как мы воздвигнем эту башню, никто уж не сумеет воспрепятствовать нам в наших намерениях и будем делать мы, что захотим, и с этими словами взял да и смешал все языки, и с того времени мы, как видишь, перестали понимать друг друга. И что же теперь. Теперь города не будет, и башня останется не достроена, а мы, говорящие на разных языках, уж не сможем жить вместе, как было до сих пор. Ну, башню, наверно, лучше оставить как память, в свое время со всего света будут свозить сюда любопытных поглядеть на ее развалины. Да, скорей всего, и развалин не останется, тут кое-кто слышал, как господь сулил, когда нас уж тут не будет, наслать сильный ветер и свалить ее до основания, а у господа, сам знаешь, слова с делами не расходятся, сказано — сделано. До чего ж он все-таки ревнив, нет чтоб возгордиться своими детьми, а он дает волю зависти, теперь уж ясно — не выносит господь вида счастливого человека. Столько трудов, столько поту пролито — и все впустую. Жаль, сказал каин, дивное творение было бы. Еще бы, отвечал собеседник, с голодным вожделением поглядывая на осла. При содействии товарищей тот стал бы для него легкой добычей, однако себялюбие превозмогло расчет. Но когда он протянул уж было руку к недоуздку, осел, хоть и вышел из дворцовых конюшен с аттестацией скотины послушной и кроткой, передними ногами исполнил нечто вроде пируэта, а задними, споро повернувшись к покусившемуся хвостатой своей частью, лягнул его сильно и метко. Несмотря на то что действия ослика не выходили за пределы необходимой самообороны, ему немедленно пришлось принять к сведению, что причины такового поведения не приняты во внимание толпой, которая с воплями и криками на всех языках, какие имелись уже к тому времени или еще только намеревались появиться на свет, ринулась на него, чтобы выпотрошить его седельные вьюки, да и самого пустить, так сказать, на фрикадельки. Не нуждаясь в понукании со стороны своего всадника, осел взял с места размашистой рысью, тут же перейдя на галоп, неожиданный для своей ослиной природы, которая при перемещении в пространстве предусматривает равномерную надежность хода, но отнюдь не высокую скорость оного. Нападавшим оставалось лишь смириться и принять как неизбежность исчезновение добычи в клубах густой пыли, каковой суждено будет возыметь еще одно немаловажное последствие, заключавшееся в том, что каин и осел оказались в очередном будущем-настоящем, то есть в том же самом месте, но уже очищенном от продерзостных соперников господа, возомнивших себя равными ему и за это рассеянных по миру, благо общего языка — во всех смыслах — не найти им отныне было, хоть тресни, а стало быть, и объединиться невозможно. Внушительно и величаво высившаяся на кромке горизонта башня, которая, даже и недостроенная, бросала, казалось, вызов векам и тысячелетиям, вдруг исчезла, была — и быть перестала. Исполнилось возвещенное господом, наславшим такой страшный ветер, что не осталось камня на камне и кирпича на кирпиче. Каин, находясь в отдалении, не мог в полной мере ни оценить силу, с которой вырвалось из господних уст ураганное дуновение, ни услышать, с каким грохотом повалились одна за другой стены, перекрытия, своды, пилястры, контрфорсы, отчего и казалось ему, будто башня оседает в полнейшем беззвучии, разваливается как карточный домик, покуда все не кончилось в исполинском облаке пыли, взметнувшемся в самые небеса и затмившем солнце. Много лет спустя будут говорить о падении метеорита или иного небесного тела, которых много носится в космическом пространстве, но все это неправда, правда же в том, что господь в гордыне своей не дал нам достроить вавилонскую башню. История людей есть история всех недоразумений, что вышли у них с господом, ибо ни он нас не понимает, ни мы его.

Видно, на скрижалях судьбы предначертано было каину вновь повстречать авраама. В один прекрасный день, в час самого лютого зноя, каина по юле очередной и как всегда внезапной смены настоящих времен, которая позволяла ему странствовать во времени то вперед, то назад, занесло к какому-то шатру, стоявшему в дубовой рощице в окрестностях местечка мамре. Мелькнувший у входа в шатер старик кого-то смутно напомнил каину, и он окликнул его, и убедился, что не ошибся — из шатра вышел авраам. Ищешь кого-нибудь, спросил он. И да и нет, проходил мимо, лицо твое показалось мне знакомым, и, вижу, я не ошибся, как поживает твой сын исаак, я — каин. Ая вижу, ты все же ошибся, потому что сын у меня один, и зовут его не исаак, а измаил, я прижил его от моей рабыни именем агарь. Каин, от природы наделенный умом живым, а теперь еще и обостренным подобными ситуациями, понял, что игра настоящих времен еще раз перетасовала пласты и показала ему еще только долженствующее произойти, то есть, выражаясь коротко и ясно, сейчас пресловутый, прежде виденный исаак еще не родился. Не помню, чтобы я когда-либо видел тебя, сказал авраам, но это неважно, входи, будь как дома, я велю дать тебе воды для омовения, дам и хлеба на дорогу. Сначала я должен обиходить моего осла. Отведи его вон к тем дубам, там найдешь сено и солому и колоду-поилку со свежей чистой водой. Каин за недоуздок повел осла, куда было сказано, там расседлал и развьючил и поставил в тенечке, чтоб передохнул от нестерпимой жары. Потом взвесил почти совсем уже опустелые вьюки, раздумывая, чем и как бы ему пополнить убыль в продовольствии, уже начинавшую тревожить его. Обещание авраама радовало, однако следует помнить, что не хлебом единым жив человек, всякий человек, а уж тем более — такой, кто в последнее время усвоил привычку к гастрономическим изыскам и роскошествам, какие недоступны обычно людям его происхождения и социального положения. И, предоставив ослу наслаждаться самыми подлинными радостями сельской жизни — водой, тенистой прохладой, обильным кормом, — каин направился к шатру, стукнул в дверь, оповещая о своем приходе, и вошел. И сразу увидел там собрание, на которое звать его явно никто не собирался, а именно — троих мужчин, тоже, по всей видимости, новоприбывших, что вели беседу с хозяином. Каин с приличествующей случаю скромностью попятился было, но авраам сказал: Не уходи, останься, сядь, вы все мои гости, я же, с вашего разрешения, пойду распоряжусь. И тотчас скрылся в глубине шатра и сказал жене своей cape: Скорей замеси лучшей муки и сделай хлебы. Потом пошел, а верней — побежал к стаду и взял теленка нежного и хорошего и велел слуге приготовить его. Когда же все было исполнено, стал угощать гостей, не обделяя и каина, но сказав ему: Ешь с ними вместе. А увидев, что мало, дал им еще масла и молока. И тогда они спросили: Где жена твоя, сара, и авраам ответил: В шатре. И один из тех троих сказал так: На будущий год вернусь сюда, и в должный срок жена твоя родит сына. Исаака, тихонько примолвил каин, так тихонько, что вроде бы никто и не услышал этих его слов. Авраам и сара были уже сильно на возрасте, и детей иметь она не могла. И потому улыбнулась, подумав: Как же это доведется мне испытать это счастье, если и муж, и я — и стары, и усталы. Гость же спросил авраама: Чему улыбается твоя жена, верно, думает, что в ее года родить не получится, но неужели же господу не под силу решить такую задачу. И повторил сказанное ранее: Через год буду здесь снова, и к концу положенного срока жена твоя родит сына. Услышав такое, сара испугалась, стала отнекиваться, уверять, что вовсе и не улыбалась, однако гость сказал: Как это не улыбалась, когда я своими глазами видел это. Ну, тут все и поняли, что третьим среди них сидел сам господь бог собственной персоной. Да, вот еще что — мы забыли в свое время и в нужном месте упомянуть, что каин, прежде чем войти в шатер, тюрбан свой надвинул пониже, на самые глаза, чтоб скрыть свою метку на лбу от любопытных глаз присутствующих и прежде всего — от господа, который немедленно узнал бы его по ней, а потому, когда господь спросил, не каином ли его зовут, ответил: Да, каином, но я не тот каин.

Было бы вполне естественно, если бы господь, заметив такую довольно неуклюжую уловку, продолжал допытываться, а каин признался бы, что он и есть тот самый, кто убил брата своего авеля и за эту вину платится, став изгнанником и скитальцем, однако у господа в тот день нашлось дело более спешное и важное, нежели устанавливать личность подозрительного чужестранца. А дело было в том, что к нему на небеса, откуда спустился он несколько мгновений назад, давно уже шли многочисленные жалобы на противоестественные преступления, совершаемые в недальних городах содом и гоморра. И в качестве беспристрастного судии, каковым господь неизменно считал себя, хоть в избытке имеется доказательств как раз обратного, он и спустился на землю с намерением прояснить и разобрать, что да как на самом деле. И для этого направился теперь в содом в сопровождении авраама, а также каина, который, движимый любознательностью туриста, попросил, чтобы и его взяли с собой. Двое других спутников его, вправду оказавшиеся ангелами, пошли вперед. Туг и задал авраам господу три вопроса, сказав так: Не может того быть, господи, чтобы ты поступил так, чтобы наравне с виновным обрек смерти и невинного, ведь в этом случае в глазах всего мира праведный ничем не отличался бы от нечестивого, а ты, господи, ты верховный судия всей земли, просто обязан быть особенно осмотрительным в своих приговорах. На это господь ответил: Если я найду в городе пятьдесят праведников, то ради них пощажу и все место сие. Авраам, приободренный таким ответом и исполненный упования, продолжал: Раз уж я, я, смиренный прах земной, дал себе волю говорить владыке моему, позволишь ли мне еще слою, неужели, если до пятидесяти праведников недостанет, скажем, пяти, ты все равно истребишь весь город. Господь ответил: Если отыщется там сорок пять праведников, то не истреблю. Авраам решил ковать железо, пока горячо: Ну а, предположим, сыщется их там сорок. И ради сорока не уничтожу я город, ответствовал господь. А если тридцать. И ради тридцати — тоже. А если найдется их всего двадцать, настаивал авраам. Не истреблю и ради двадцати. Тогда авраам отважился спросить: Да не прогневается владыка, если скажу еще однажды. Ну, говори. Может быть, найдется там десять. И ради десяти — тоже. И ответив таким образом на все вопросы, господь удалился, авраам же вместе с каином вернулся в шатер. О том, кому еще только предстояло появиться на свет и носить имя исаак, больше говорено не было. И когда подошли к мамрийской дубраве, авраам вошел в шатер и вскоре вернулся, неся хлебы, которые, как и обещал, вручил каину. Тот заседлывал осла, но бросил это занятие, чтобы поблагодарить за щедрые дары. И спросил: А как, ты полагаешь, будет господь отсчитывать десять праведников, которые, буде найдутся, спасут от гибели свой город, неужто пойдет от двери к двери, расспрашивая о вкусах и плотских пристрастиях отцов семейств и потомков их мужеского пола. Господу нет необходимости в таких дотошных ревизиях, ему довольно только оглядеть город оттуда, с высот, чтобы узнать все, что там творится. То есть, иными словами, господь заключил этот договор с тобой просто так, только чтобы тебя порадовать, поразился каин. Господь дал слово и сдержит его. Мне так не кажется, не будь я каин, хоть, впрочем, пришлось мне побывать и авелем, — содом, найдутся там праведники или нет, будет уничтожен — и не поздней, чем сегодня ночью. Да, весьма возможно, и не только содом, но и гоморра, и еще два-три города там, на равнине, где нравы тоже разнуздались и в обычай вошло мужчинам спать с мужчинами, а женщин — побоку. А тебя не тревожит судьба тех двоих, что пришли вместе с господом. Они, понимаешь ли, не люди, но ангелы, мне ли того не знать. Ангелы — и без крыльев. Зачем им крылья, если не придется спасаться бегством. А я тебе говорю, если приглянутся жителям, те не посмотрят на их ангельский чин и наложат на них руку или еще чего почище, и едва ли господь будет доволен тобой в этом случае, а я бы на твоем месте пошел в город поглядеть что да как, тебе зла не причинят. Ты прав, прав, иду немедля, но, прошу тебя, пойдем вместе, мне будет как-то спокойней с тобою рядом, все же полтора человека больше стоят, чем один. Нас двое, а не один. Знаешь ли, каин, я теперь могу сойти лишь за половинку. Ну что ж, пойдем, если нападут, с двумя-тремя смогу справиться, благо под рубахой припрятан у меня кинжал, ну а там уж как господь рассудит. Тогда авраам кликнул слугу и велел ему отвести осла на конюшню. А каину сказал: Если обстоятельства не вынуждают тебя сегодня же отправиться в путь, оставайся, переночуй у меня, ибо как иначе отплатить тебе за то, что оказал такую услугу и согласился составить мне компанию. В будущем рассчитываю оказать тебе еще и не такие услуги, отвечал на это каин, но из этих таинственных слов авраам не мог понять, куда клонит его собеседник. Двинулись вниз по дороге в сторону города, и авраам сказал: Давай-ка зайдем к лоту, это мой племянник, сын брата моего арана, и должен знать, что там, в содоме, происходит. Когда они добрались наконец до города, солнце уже село, но свет дня померк еще не окончательно. И тотчас увидели возле дома лота скопление людей, которые кричали: Отдай-ка нам тех двоих, что у тебя, выведи-ка своих гостей наружу, мы хотим их, и колотили в дверь, грозя высадить ее. Сказал авраам: Пойдем, обогнем дом и постучим с черного хода. Так и сделали. И вошли в тот миг, когда хозяин через двери уговаривал напиравших: Друзья мои, прошу вас, не совершайте преступления, вот у меня две дочери, не познавшие мужа, делайте с ними, что хотите, но этим людям не причиняйте зла, они ведь пришли под кров дома моего. Однако те, снаружи, продолжали бесноваться и яростно горланить, но внезапно крики их зазвучали совсем по-иному, и слышались в них теперь слезные песни и сетованья: Не вижу, ничего не вижу, я ослеп, так восклицали все и спрашивали: Где же дверь, здесь была дверь, а теперь нет ее. Это господь, спасая своих ангелов от зверского насилия, которое, по мнению людей сведущих, хуже смерти, поразил слепотой всех без исключения жителей содома, что доказывает в итоге, что и десяти праведников не нашлось в городе. А гости сказали лоту: Возьми всю свою родню и уходи из города, всех забирай — дочерей, сыновей, зятьев и вообще все, что можешь, забирай, уводи, потому что мы и пришли-то, чтобы город этот истребить. Лот вышел и предупредил своих будущих зятьев, однако те не поверили и только смеялись над этой, как они полагали, шуткой. И уже занимался рассвет, когда посланцы господа вновь и очень настойчиво сказали лоту: Встань, возьми жену твою и двух дочерей твоих, которые у тебя, чтобы не погибнуть тебе за беззакония в городе, и, хоть господь того не хочет, это непременно случится, если не послушаешь нас и не поторопишься. А потом, не дожидаясь ответа, схватили за руки лота, жену его и дочерей и вывели из дому, а потом и за городскую черту. Авраам и каин вышли с ними, но в горы, куда по совету господних посланцев те собирались идти, не сопроводили, ибо лот попросил оставить его в маленьком городке, почти деревушке под названием зоар. Ну, ступай, ответили посланцы, но смотри, не оборачивайся назад. Лот вошел в селение на восходе солнца. А господь тем временем пролил на содом и гоморру серу и огонь с небес, и ниспроверг города сии, и всю окрестность сию, и всех жителей городов сих, и все произрастения земли. И куда ни глянешь — повсюду теперь были только развалины, пепел да обугленные трупы. Что же касается лотовой жены, то она, нарушив запрет, все же обернулась и сейчас же превратилась в соляной столп. И по сию пору никто так и не смог толком объяснить, за что же выпала ей такая кара, ведь это же вполне естественное человеческое желание — узнать, что творится у тебя за спиной. Может быть, конечно, что господь решил покарать ее любопытство, как смертный грех, но и в этом случае возникают сомнения в его мудрости, особенно если вспомнить историю с древом познания добра и зла, ибо не дала бы ева попробовать плода с него адаму, да и сама бы не отведала, и поныне пребывали бы они оба в райском саду и томились неотъемлемой от того места скукой. На обратном пути каин и авраам случайно остановились точно там же, где авраам сколько-то времени назад говорил с господом, и тогда-то вот каин и сказал: Знаешь, не дает мне покоя одна мысль. Что за мысль, спросил авраам. Я все думаю, что в содоме и в других сожженных городах наверняка были люди ни в чем не виноватые. Были бы — господь исполнил бы тогда свое обещание и сохранил им жизнь. А детей-то, спросил каин, детей-то за что. О боже мой, пробормотал, а верней даже, простонал авраам, боже мой. Да, это твой бог, твой, но не их.

В одно мгновение тот самый каин, что побывал в содоме и шел обратно, оказался вдруг, к неописуемому своему удивлению, в пустыне синая и среди многотысячной толпы людей, ставших лагерем у подножья горы. Он не знал, кто они, откуда пришли, куда идут. Спросить же одного из стоящих рядом — значит признаться, что чужеземец и навлечь на себя вполне возможные неприятности. Наученный горьким опытом, решил не называться больше ни каином, ни авелем, ибо дьявол, может статься, принес сюда и тех, кто слышал историю двух братьев и сейчас начнет задавать неудобные вопросы. Самое лучшее — держать ушки на макушке, нос — по ветру, глаза — широко открытыми и делать выводы самому. Одно сомнению не подлежало — имя моисея было на устах у всех, причем если одни произносили его с давним почтением, то другие, коих было большинство, — с новообретенным нетерпением. Именно сии последние вопрошали: Где же моисей-то, куда запропал, сорок дней и сорок ночей тому назад поднялся на гору говорить с господом и с тех пор ни слуху ни духу, как сгинул, и по всему видать, оставил нас господь, знать больше не желает свой народ. Тропинка обмана при рождении узка, но всегда найдется тот, кто рассудит за благо расширить ее, а мы, повторяя устоявшееся народное мнение, скажем, что обманывать — то же, что есть или чесаться, только начни — и не остановишься. Среди народа, ожидавшего, когда же вернется моисей, был и брат его именем аарон, которого еще во времена плена египетского назначили священнослужителем. К нему-то и обратились самые нетерпеливые: Что там с моисеем — неизвестно, так что давай-ка сделай нам богов, чтоб вели нас и направляли, и тогда аарон, который и так-то не отличался особенной твердостью характера, и вовсе оробел, потому что не отказал наотрез и резко, но ответил: Ну, если хотите этого, выньте серьги золотые из ушей жен ваших, сыновей и дочерей и несите их сюда. Так и было поступлено. Вслед за тем аарон бросил золото в тигель и отлил золотого тельца. И, по всей видимости, довольный тем, что получилось, но не сознавая, что, сотворив объект для будущего поклонения, вот-вот создаст и непримиримое противоречие, потому что либо уж господь, либо обожествленный телец, возвестил: Завтра устроим празднество в честь господа. И все это слышал каин, который, собрав воедино отдельные слова, клочья реплик, лоскутья диалогов, начал мало-помалу понимать не столько суть происходящего перед ним, сколько ход предшествующих событий. И в этом большим подспорьем ему оказались разговоры, что велись в большом шатре, отведенном для холостых, несемейных, одиноких. Сам он представился ноем — ничего лучше не пришло ему в голову — и, принятый радушно, принял вскоре участие в общей беседе. Евреи уже тогда говорили много — может быть, даже чересчур много. На следующее утро разнеслась весть о том, что моисей наконец спускается с горы синайской, а иисус, его помощник и военачальник израильтян, отправился к нему навстречу. И, услыхав шум народа, сказал моисею: В стане нашем военный крик, похоже. Но моисей ответил: Нет, это не крик побеждающих и не вопль поражаемых, я слышу голос поющих. Ох, не ведал он, что ждет его. Ибо первое, что увидел, войдя в лагерь, был этот самый телец, вокруг которого велись пляски. Моисей схватил тельца, разбил его, растер в прах, а потом, обратясь к аарону, сказал: Что сделал тебе народ сей, что ты ввел его в грех великий, но аарон, при всех своих недостатках недурно знавший мир, в котором жил, ответил: Да не возгорается гнев господина моего, ты же знаешь, что это за народ — буйный и склонный ко злу, это они все придумали, захотели себе других богов, потому что уже не верили, что ты вернешься, а если бы я отказался исполнить их волю — они бы меня, скорей всего, убили. После этих слов моисей стал в воротах стана и крикнул: Кто за господа — ко мне. И все те, кто принадлежал к роду левиев, собрались вокруг него, моисей же воскликнул: Так говорит господь бог израиля, обнажите мечи свои, вернитесь в лагерь, пройдите по нему от ворот до ворот и обратно и убивайте каждый брата своего, каждый друга своего, каждый ближнего своего. И в итоге перебито оказалось тысячи три человек, если не больше. Кровь текла меж шатров, будто полая вода при разливе рек, и в таком обилии, словно сама земля закровоточила, и повсюду валялись обезглавленные, выпотрошенные, пополам разрубленные люди, а крики женщин и детей были столь неистовы, что должны были бы достичь вершины горы синайской, на которой радовался своему возмездию господь. Каин едва мог поверить своим глазам. Мало было содома и гоморры, сожженных дотла, теперь и здесь, у подножия горы, получил он неопровержимое свидетельство того, сколь злобен господь — три тысячи погибло оттого лишь, что он разгневался на умопостигаемого соперника, явленного в фигурке золотого тельца: Я всего-то убил брата своего, однако понес за это кару, а теперь хотел бы посмотреть, кого покарает господь за эту вот резню, подумал каин и тотчас продолжил мысль так: Люцифер знал, что делал, поднимая мятеж против бога, и ошибется тот, кто подумает, будто зависть была причиной этому, нет, просто он знал, с кем имеет дело. Ветер взметнул пригоршню золотой пыли, выпачкал ею руки каина. И он вымыл их в какой-то луже, так, словно, исполняя ритуал, отрясал от ног своих прах того дома, где его плохо приняли, потом сел на осла и уехал. Темная туча закрыла вершину синайской горы, и там был господь.

По причинам, разъяснить которые не по силам нам, простым пересказчикам старинных историй, постоянно переходящим от простодушного легковерия к самому твердолобому скептицизму, каин оказался застигнут тем, что безо всякого преувеличения можно было обозначить словом буря — неким бушующим в календаре циклоном, неким сокрушающим время ураганом. В течение нескольких суток после истории с золотым тельцом, чье бытие оказалось столь кратко, стали с немыслимой быстротой происходить эти самые пресловутые изменения настоящего, из ниоткуда возникая, неведомо куда устремляясь, обретая образы разрозненных, не соотнесенных друг с другом эпизодов, без начала и конца и связи, когда представали перед ним то сражения бесконечной войны, первопричина которой давно уже всеми забылась, то какой-то зловеще-разудалый, колючий, скрипучий фарс, невеселый балаган, представляющий нескончаемо навязчивую череду убийств и насилий. И один из этих многочисленных образов, самый из всех загадочный и неуловимый, ускользая от взора, все же являл глазам каина безмерное пространство воды, где до самого горизонта не было ни островка, ни паруса над кораблем с его рыбаками и сетями. Вода, вода, повсюду одна только вода и ничего, кроме затопившей мир воды. Совершенно очевидно, что Каин не мог быть очевидцем многих этих событий, но иные истории, истинные, нет ли, постигал известным способом, узнавая от кого-то, кому кто-то, слышавший от кого-то, что-то рассказал. Вот, например, скандальный случай с лотом и его дочерьми. Когда павшими с небес огнем и серой уничтожены были содом и гоморра, лот побоялся оставаться в соседнем городке зоаре, где обосновался первоначально, и решил спрятаться в горах, в скалистом гроте. И вот однажды старшая его дочь сказала младшей: Отцу нашему недолго осталось, он скоро умрет, а здесь во всей округе нет никого, кто взял бы нас в жены, а потому, знаешь ли, что я придумала — давай напоим отца и потом переспим с ним, чтобы получить от него потомство. Так и было сделано, причем лот не заметил, ни как всходила старшая к нему на ложе, ни как покидала его, и то же повторилось на следующую ночь с младшей, и опять же прошло все нечувствительно для лота. Обе дочери забеременели, но каин, большой дока по части эрекции и эякуляции, что подтвердила бы лилит, первая его и доселе единственная любовница, сказал, выслушав эту историю: У мужчины, упившегося до того, что даже не сознает, где он и кто с ним, попросту не встанет, а раз не встанет, то он и не вставит, а не вставит, значит, никого и не обрюхатит. А что господь допустил кровосмешение, принял его как нечто обыденное и не заслуживающее кары по меркам и законам им же созданного стародавнего общества, так это нас удивлять не должно, ибо природа тогда еще не была снабжена моральными кодексами и главной своей целью ставила продолжение рода то ли по неумолимым требованиям поры, течки, охоты, называйте это как хотите, то ли ради утоления простого сексуального аппетита, а то ли, как будут выражаться позднее, отчего ж не дать, если просят, авось не смылится. Сам же господь, заповедав: Плодитесь и размножайтесь, не уточнил, не определил, не ограничил, кому с кем можно, а кому нельзя. Вполне вероятно также, хотя бы пока на правах рабочей гипотезы, что подобная широта господних взглядов на делание детей зиждется на необходимости как-то возмещать убыль убитыми и ранеными в армиях своих и чужих, как повелось от века и, можно не сомневаться, будет и впредь. Достаточно вспомнить, что произошло в виду горы синайской и столпа облачного, в котором явился господь, когда, выжившие, едва успев утереть слезы, в любовном неистовстве торопливо стругали новых бойцов, чтобы со временем было кому взяться за рукояти бесхозных мечей и обезглавить детей тех, кто прежде вышел победителем. Поглядите хотя бы, что случилось с мадианитянами. А случилось то, что военное счастье перешло в тот день на это племя, и оно разгромило израильтян, которые, кстати сказать и вопреки тому, как упорно утверждают обратное, оказались побеждены не впервые. И раздосадованный этим господь сказал моисею: Должен ты сделать так, чтобы израильтяне отомстили мадианитянам, а потом готовься, ибо недалек уж тот час, когда ты соединишься с праотцами своими. Моисей, получив малоприятное известие о том, что жить ему осталось относительно недолго, приказал каждому из двенадцати колен израилевых выставить по тысяче воинов и таким образом собрал двенадцатитысячную рать, которая разгромила врагов, причем живым ни один не ушел. Среди убитых оказались и пять царей, правивших в земле мадианитян, а звали их евий, рекем, цур, хур и реба, да, представьте себе, в старину коронованные особы носили такие причудливые имена и не было среди них ни единого альфонса, жоана, санчо или педро. А женщин и детей израильтяне увели в плен и со всей прочей добычей доставили моисею, который вместе со священником елеазаром находился на равнине моав, неподалеку от реки иордан, против иерихона, а даются все эти топонимические уточнения для того, чтобы доказать, что мы ничего не выдумываем. Моисей, уже извещенный об итогах битвы, разгневался при виде входивших в лагерь воинов и спросил их: Почему же вы не убили также и женщин, из-за которых израильтяне отшатнулись от господа и принялись поклоняться ваалу, отчего погибло такое множество народа господа, приказываю вам вернуться и перебить всех отроков, и отроковиц, и замужних женщин, что же касается прочих, то есть незамужних, можете оставить их в живых и найти им иное употребление. И этому каин уже не удивился. Но абсолютной новинкой стало для него распределение трофеев, то бишь добычи, отчего мы и сочли совершенно необходимым отметить это в нашем повествовании для сведения читателей о том, каковы были обычаи тех времен, причем заранее просим прощения за излишние мелкие подробности — мы за них не отвечаем. Ну, в общем, господь сказал моисею: сочти добычу плена, от человека до скота, ты, и елеазар священник, и начальники племен общества, и раздели добычу пополам между воевавшими, ходившими на войну, и между всем обществом, и от воинов, ходивших на войну, возьми дань господу, по одной душе из пятисот, из людей и из крупного скота, и из ослов и из мелкого скота, возьми это из половины их и отдай елеазару священнику в возношение господу, и из половины сынов израилевых возьми по одной доле из пятидесяти, из людей, из крупного скота, из ослов и из мелкого скота, и отдай это левитам, служащим при скинии господней. И было добычи, оставшейся от захваченного, что захватили бывшие на войне: мелкого скота шестьсот семьдесят пять тысяч, крупного скота семьдесят две тысячи, ослов шестьдесят одна тысяча, людей, женщин, которые не знали мужеского ложа, всех душ тридцать две тысячи. Половина, доля ходивших на войну, по расчислению была мелкого скота триста тридцать семь тысяч пятьсот, и дань господу из мелкого скота шестьсот семьдесят пять, крупного скота тридцать шесть тысяч, и дань из них господу семьдесят два, ослов тридцать тысяч пятьсот, и дань из них господу шестьдесят один, людей шестнадцать тысяч, и дань из них господу тридцать две души. И из половины сынов израилевых, которую отделил моисей у бывших на войне, половина же на долю общества была мелкого скота триста тридцать семь тысяч пятьсот, крупного скота тридцать шесть тысяч, ослов тридцать тысяч пятьсот, людей шестнадцать тысяч. Из половины сынов израилевых взял моисей одну пятидесятую часть из людей и из скота и отдал это левитам, исполняющим службу при скинии господней, как повелел опять же господь моисею. Как явствует со всей очевидностью из вышесказанного, господь помимо того, что одарен исключительными способностями к счетоводству и с поразительной быстротой умеет считать в уме, еще и очень богат. И каин, ошеломленный тем, какие изобильные плоды в виде скота, рабынь и золота принесла победа, подумал: Как видно, война — это выгоднейшее предприятие, может быть, даже самое выгодное из всех, если судить по той легкости, с какой приобретены — ну, правда, не столько приобретены, сколько силой взяты, притом военной силой, но это неважно — были все эти богатства, все эти тысячи и тысячи быков, овец, ослов, женщин, не знавших ни ложа, ни мужа, и этому господу пристало бы назваться когда-нибудь богом бранных сил, не вижу я в нем иного прока, думал каин и, как выяснилось, не ошибался. Весьма возможно, что договор, который, по мнению иных, существует меж богом и людьми, содержит в себе лишь пару параграфов, а именно — ты служишь нам, вы служите мне. Впрочем, нет сомнений и в том, что дела ныне обстоят совсем иначе. В оны дни господь любил являться людям собственной персоной, во плоти, с позволения сказать, и заметно, что он испытывал известное удовлетворение, показывая себя миру, и пусть подтвердят это адам и ева, сильно выигравшие от этого появления, да и каин пусть скажет, хотя это был совсем другой, печальный случай, поскольку обстоятельства — мы, если кто еще не понял, толкуем о гибели авеля — были не самые подходящие для демонстрации удовлетворения. А теперь господь прячется в столпе облачном, словно не желает, чтобы его видели. Мы, смиренные обозреватели событий, по крайнему своему разумению, считаем, что он, может быть, и стыдится иных своих деяний — ну, взять хоть тех невинных младенцев из содома, которых испепелил гневом своим.

Место осталось прежним, изменилось настоящее время. Теперь перед глазами каина — город иерихон, куда его из соображений безопасности не впустили. Там с минуты на минуту ждали, что воинство иисуса навина пойдет на приступ, и, сколько бы ни божился каин, что он-то — не израильтянин, пройти за ворота ему так и не дали, оттого, главным образом, что и он не смог дать удовлетворительного ответа на вопрос: Ну а если не израильтянин, то кто ж тогда. Но к моменту рождения каина израильтян и в помине не было, когда же много-много лет спустя они появились, вызвав слишком уж хорошо известные и катастрофические последствия, знаменитые переписи населения не затронули адамово семейство. Каин — не израильтянин, но и не хеттей, не идуменей и не недодуменей, не моавитянин, не из племени аморреев или, скажем, умертвеев или еще каких евеев ли, ервеев. Не подпасть ни под одно из этих неопределений помог ему коновал из иисусова войска, пленившийся его ослом: Славная у тебя скотинка, сказал он. Не расстаемся с тех пор, как я вышел из земли нод, отвечал каин, и не подвел ни разу. Если так и если согласен, беру тебя в помощники, обязуюсь кормить, а ты за это будешь время от времени давать мне своего осла. Предложение показалось каину заманчивым, но он все же возразил: Но потом-то что. Когда потом. Когда падет иерихон. Эх, милый, иерихон — только начало, за ним пойдет долгая завоевательная война, а на ней коновалы нужны будут не меньше, чем солдаты. Ну, если так, то по рукам, сказал каин. Он уже слышал про жившую в иерихоне знаменитую блудницу по имени раав, и отзывы тех, кто знавал ее, заставляли его мечтать о встрече, призванной заново воспламенить ему кровь, ибо со времени последнего свидания с лилит обходился он без женщины. В город его, как вы знаете, не впустили, однако надежда познать раав не покидала его. Коновал меж тем доложил по команде, что принанял себе за харчи помощника, так что каин нежданно-негаданно оказался во вспомогательных частях израильского воинства и под требовательным руководством своего начальника принялся лечить хвори и недуги ослов, да, ослов и только ослов, потому что кавалерия как род войск еще не была изобретена. После ожидания, которое, как всем показалось, безбожно затянулось, стало известно, что господь наконец возговорил иисусу и сказал ему дословно следующее: Я предаю в руки твои иерихон и царя его, и находящихся в нем людей сильных, пойдите вокруг города все способные к войне и обходите город однажды в день, и это делай шесть дней, и семь священников пусть несут семь труб юбилейных пред ковчегом, а в седьмой день обойдите вокруг города семь раз, и священники пусть трубят трубами, когда затрубит юбилейный рог, когда услышите звук трубы, тогда весь народ пусть воскликнет громким голосом и стена города обрушится до своего основания. И вопреки совершенно закономерному недоверию именно так все и случилось. Семь дней длились подобные, никогда и нигде прежде не виданные тактические маневры, стены в самом деле рухнули, и осаждавшие ворвались в город, и пал иерихон. Разнесли все в клочья, перебили мужчин и женщин, молодых и старых, а равно также и волов, овец и ослов. Когда же каин наконец попал за ворота, оказалось, что блудница раав уже исчезла со всем своим семейством, а беспрепятственное бегство и неприкосновенность были, оказывается, ей обещаны в награду за то, что спрятала у себя двух иисусовых лазутчиков, проникших в город ранее. И каин, узнав об этом, утерял всякий интерес к этой женщине. Ибо, несмотря на свое плачевное прошлое, терпеть не мог изменников и считал, что никого нет на свете презреннее их. Воины иисуса предали город огню и сожгли все, что там находилось, кроме золота, серебра, бронзы и железа, которые, как водится, снесены были в господню сокровищницу. А иисус высказал тогда вот такую угрозу: Проклят пред господом тот, кто восставит и построит город сей иерихон; на первенце своем он положит основание его и на младшем своем поставит врата его. А в ту пору проклятия были истинными шедеврами словесности как по силе намерения, так и по емкой безупречности формы, в которую заключены, и не будь иисус навин столь безмерно жесток — а как не будь, когда именно что был, — мы смогли бы счесть его инвективы образцом стилистического мастерства, по крайней мере — в том разделе риторики, где приведены слабо востребованные современностью проклятия разного рода. Вслед за тем воинство сынов израиля двинулось на город ай, [5] который именно по причине столь жалостного своего названия не затерялся в истории, и там довелось им, до дна испив чашу унизительного поражения, убедиться, что с господом шутки плохи. Так вышло, что некий муж по имени ахан завладел в иерихоне кое-чем из того, что подлежало уничтожению, и господь вследствие этого впал в очень сильное раздражение на израильтян. Так не годится, кричал он, так порядочные люди не поступают, а тот, кто дерзнул нарушить мой приказ, сам себе вынес приговор. Меж тем иисус, введенный в заблуждение сведениями своей агентуры, совершил ошибку, заключавшуюся в недооценке сил противника, и отправил в бой менее трех тысяч человек, которых защитники города атаковали, опрокинули, обратили в бегство и долго преследовали. Как всегда это бывает, незначительное поражение отбивает у евреев желание сражаться, и хоть ныне они демонстрируют отчаяние не так, как это делалось в библейские времена, когда они раздирали на себе одежды, бросались наземь, посыпали голову пеплом, но вербальное выражение отчаянья, сиречь слезные вопли, имеет место в полную силу. А о том, что господь с самого начала плохо выучил эту братию, судить можно по жалобам, пеням, сетованиям и мольбам иисуса, недоуменно вопрошавшего: Зачем же ты перевел нас за иордан, зачем отдал в руки аморреев и обрек на погибель, и не лучше ли нам было оставаться на другом берегу реки. Налицо вопиющая диспропорция отчаяния, поскольку этот самый иисус, оставляющий за собой после каждой битвы многие тысячи убитых врагов, теряет голову из-за такой малости, как потеря тридцати шести солдат, ибо именно столько осталось их лежать на поле брани после неудавшегося приступа. Преувеличения продолжались: Что сказать мне теперь, господи, теперь, когда дрогнул израиль перед лицом врагом своих, о чем немедля узнают хананеяне и прочие обитатели страны, а узнав, не промедлят и напасть на нас, и погубить нас, чтобы рассеять даже самую память о нас, и что же ты сделаешь, чтобы спасти нас, спросил он. И господь, который на этот раз явился не собственной персоной и не в столпе облачном, а надо полагать, лишь подал голос, раздавшийся в пространстве и вызвавший отзвук во всех долинах и взгорьях, на этот вопрос ответствовал так: Согрешил, и преступили они завет мой, который я завещал им; и взяли из заклятого, и украли, и утаили, и положили между своими вещами, за то сыны израилевы не могли устоять пред врагами своими и обратили тыл врагам своим, ибо они подпали заклятою; не буду более с вами, если не истребите из среды вашей заклятого. Голос теперь гремел еще громче: И потому не смог выстоять против врагов своих, что и сам теперь обречен мною на уничтожение, и я отвращаю от вас лицо свое до тех пор, пока вы не уничтожите то, чем завладели, а теперь вставай, иисус, созови всех, и человек, у которого будет найдено предназначенное на уничтожение, должен быть сожжен вместе со всем, что принадлежит ему, со всем имуществом и всеми близкими его. И на следующий день, рано поутру иисус приказал, чтобы весь народ, племя к племени, явился пред ним. От вопроса к вопросу, от вопроса к допросу, от допроса к доносу — и обнаружился злоумышленник по имени ахан, сын хармия, сына завдия, сына зары, из колена иудина. И тогда иисус навин мягко так, ласково, медоточиво сказал ему: Сынок, для вящей славы божией, расскажи-ка мне, как оно все было на самом деле, вот здесь, перед господом, расскажи без утайки все, что ты сделал. Каин, стоявший среди других, подумал: Его наверняка простят, если бы решили осудить, иисус не пел бы так сладко. Меж тем ахан говорил так: В самом деле, я согрешил против господа, владыки израиля. Ну-ну, рассказывай, поощрил его иисус. Я увидел среди добычи красивый плащ из месопотамии, еще сколько-то мер серебра и золотой слиток, и мне так понравилось это, что я решил взять все себе. А сейчас-то они где. Я закопал их в землю за моим шатром, внизу серебро, сверху — все остальное. Получив признание, иисус немедля послал людей проверить, и они все нашли, и серебро, как и сказал ахан, было внизу. Отрыли, доставили к иисусу, а потом положили перед господом, а верней сказать — перед ковчегом завета. Иисус же взял ахана и серебро, и одежду, и слиток золота, и сыновей его и дочерей его, и волов его и ослов его, и овец его и шатер его, и все, что у него было, и вывел их на долину ахор, а там сказал: За то, что ты навел на нас беду, господь на тебя наводит беду в день сей. И побили его все израильтяне камнями, и сожгли их огнем, и наметали на них камни. И набросали на него большую груду камней, которая уцелела и до сего дня. Посему то место даже до сего дня называется долиною ахор, что значит беда. После сего утихла ярость гнева господня, но, прежде чем народ разошелся, громовой голос еще предрек: Вас предупредили, и я — господь бог ваш.

Чтобы взять город, иисус решил с тридцатью тысячами воинов устроить осажденным ловушку, и стратегический трюк, заключавшийся в том, чтобы сначала разделить силы осажденных, а потом атаковать их с двух сторон, на этот раз должен был увенчаться успехом. И пало в тот день двенадцать тысяч мужчин и женщин, то есть все население города, ибо уйти оттуда не сумел никто, ни один человек. Иисус приказал повесить царя на дереве и до самого вечера не снимать труп. На закате же снять и бросить к городским воротам и набросать над ним большую груду камней, которая уцелела даже до сего дня. Дело, конечно, давнее, но до сих пор встречаются то там, то здесь каменистые эти холмы, которые отлично годятся для того, чтобы подтвердить истинность этой печальной истории, дошедшей до нас из древнейших документов. При виде того, что произошло, и не успев еще позабыть произошедшего раньше, то есть участи содома, гоморры и иерихона, каин принял некое решение, о коем оповестил своего начальника: Я ухожу, не могу больше, столько крови вокруг, столько слез, столько трупов, а ты верни-ка мне моего осла, он мне теперь самому будет нужен. Глупо поступаешь, в ближайшее время начнем брать один город за другим, это не поход будет, а триумфальное шествие, что же касается осла, то, продав его, ты доставил бы мне живейшее удовольствие. И думать об этом забудь, оборвал его каин, я ж тебе говорю — уйти собрался, а на своих двоих много ль пройду. Хочешь, другого тебе устрою за бесплатно. Не хочу я другого, я с этим пришел, с этим и уйду, сказал каин, после чего сунул руку за пазуху, а вытащил — уже с кинжалом: Отдавай осла сей же час, не то убью. И сам умрешь. Все там будем, но ты — раньше, чем я. Ладно, подожди, сейчас приведу. Приведешь, да не осла, а солдат, нашел дурака, нет уж, идем вместе, только помни, прежде чем успеешь произнести хоть слово против меня, будет у тебя клинок под лопаткой. Коновал опасался, как бы ярость, обуявшая каина, не заставила его от слов перейти к делу, да и то сказать — не глупо ли расставаться с жизнью из-за осла, будь он хоть самый что ни на есть замечательный. И они пошли вдвоем, и заседлали животинку, и каин, сумев разжиться кое-какими припасами, предназначенными для продовольствования войска, набил седельные сумы до отказа, а потом сказал своему спутнику: Ну, садись, погарцуй на моем осле напоследок. Коновал удивился, но — делать нечего, сел в седло, запрыгнул за ним и каин, и очень скоро были они оба уже за пределами лагеря. Куда это мы, с беспокойством спросил коновал. Я же сказал тебе — прокатиться, отвечал каин. И так вот ехали они, ехали, а когда скрылись из виду шатры, каин сказал: Слезай. Коновал послушался, но, увидав, что каин намерен тронуться дальше, вскричал: А я, а мне что делать. А ты делай, что хочешь, но на твоем месте я вернулся бы в лагерь. Как, пешком. Не заплутаешь, путь тебе укажут столбы дыма, что до сих пор стоят над городом. Этой победой и завершил каин свое бранное поприще. Он не увидел, как пали города македа, ливна, лакис, еглон, хеврон и девир, все население коих было вырезано, не присутствовал и при том, что, если верить легенде, передаваемой из поколения в поколение, было величайшим чудом всех времен, когда господь остановил солнце, чтобы иисус навин смог еще при свете дня выиграть битву с пятью аморрейскими царями. Если не считать неизбежные и ставшие уже привычными потери убитыми и ранеными, если не принимать в рассуждение совсем уже вошедшие в обиход разрушения и более чем обыденные пожары, то история эта и в самом деле звучит замечательно и отлично демонстрирует могущество бога, для коего, по всей видимости, невозможного нет. Да только все это ложь от начала до конца. Истина же в том, что иисус, видя, что солнце склоняется к закату и что наползающая ночная тень укроет остатки аморрейского воинства, воздел руки к небу, но в тот самый миг, как он открыл было рот, чтобы произнести заготовленную для потомства фразу, кто-то шепнул ему на ухо: Молчи, ни слова, ни звука, соединись со мной без посторонних глаз в шатре, где хранится ковчег завета, нам надо побеседовать. Иисус послушно передал командование старшему после себя в чине, поспешно направился, куда было сказано. Там присел на скамью и сказал: Вот я, господи, пришел узнать твою волю. Насколько я понимаю, идея, зародившаяся у тебя в голове, сказал господь, состояла в том, чтобы остановить солнце, так. Так, господи, чтобы ни один аморрей не ушел. Я не могу исполнить твою просьбу. Это прозвучало столь неожиданно, что у навина сам собой открылся от изумления рот: Не можешь остановить солнце, переспросил он, и голос его, произносивший такую ужасающую ересь, дрожал. Я не могу остановить солнце, потому что оно и так стоит неподвижно с тех пор и на том месте, как и где я его оставил. Ты — господь мой, ты не можешь ошибаться, но глаза мои видят совсем иное, ют оно, солнце, оно рождается вон там, целый день движется по небу, исчезает в противоположной стороне, а на следующее утро возвращается. Двигаться-то движется, да только не солнце, а земля. Земля стоит, господи, сказал иисус напряженно и даже с отчаянием. Нет, человече, глаза твои тебя обманывают, земля движется, вращается в пространстве вокруг солнца. Но если так, прикажи ей остановиться, мне все равно — земля ли, солнце, лишь бы только покончить с аморреями. Если я остановлю землю, покончено будет не только с аморреями, но и со всем человечеством и со всем миром в придачу, со всем, что есть в нем живого и неживого, со всеми существами, тварями и предметами, и даже с деревьями, что так крепко вцепляются корнями в почву, все будет вышвырнуто отсюда, слетит с лица земли, подобно тому, как летит пущенный из твоей пращи камень. Я-то думал, господи, все мироустройство действует исключительно по твоей воле. Видно, я злоупотребил ею, и я, и другие во имя мое, оттого и возникло такое неудовольствие, и одни люди отшатнулись от меня, а другие дошли даже до такого, что отрицают и само мое бытие. Покарай их, господи. Они вне моего закона, юрисдикции, так сказать, я не могу к ним прикоснуться, и жизнь бога вовсе не так проста, как вам представляется, и бог, вопреки тому, что вы себе воображаете, не всегда и не вполне может пускать в ход эти свои хочу-могу-велю и далеко не всякий раз может идти прямо к цели, иногда приходится и в обход пробираться, да, я поставил знамение на лоб каина, это так, ты, правда, никогда его не видел, не знаешь, кто это, но дело не в этом, непонятно другое — почему у меня недостает могущества не пустить его туда, куда он идет по своей воле, и не позволить ему поступать по своему разумению. Ну а с нами что, спросил навин, продолжая неотступно думать об аморреях. Исполнишь помыслы свои, я не стану лишать тебя славы человека, который обратился к богу напрямую. А ты, господи. Ая разгоню тучи, которые сейчас закрывают небо, мне это сделать ничего не стоит, ну а битву все же придется выигрывать тебе. Если вдохнешь в нас боевой дух, завершится она еще до захода солнца. Сделаю все возможное, раз уж невозможное невозможно. Расценив эти слова как прощальные, иисус поднялся было со скамьи, но господь сказал: Ты смотри, не болтай о том, что мы тут с тобой обсуждали, история, которая будет поведана в грядущем, должна быть нашей и никакой иной, помни — иисус навин попросил господа остановить солнце, тот исполнил его просьбу, и больше ничего. Уста мои не изрекут ничего, кроме этих слов, господи. Ну ладно, ступай, разделывайся со своими аморреями. Иисус вернулся к войску, взошел на холм и снова воздел руки: господи, вскричал он, владыка небес, мира, израиля, молю тебя, задержи ход солнца, дабы воля твоя была исполнена беспрепятственно, дай мне еще час света, один только час, не допусти, чтоб аморреи трусливо скрылись во мраке ночи, чтобы твоим воинам не пришлось искать их впотьмах во исполнение твоего правосудия, обрекшего их смерти. Тут с уже очистившегося от туч неба громом грянул, вселяя страх в аморреев и ободряя израильтян, божий глас: Солнце не сдвинется оттуда, где стоит сейчас, и станет свидетелем битвы за землю обетованную, и ты, иисус, победишь в ней пять царей аморрейских, дерзнувших бросить мне вызов, и ханаан спелым плодом упадет вам в руки, итак, вперед, и да не избегнет ни один неприятель разяших мечей ваших. Существует версия, что иисус навин сформулировал свою мольбу проще и прямей, якобы ограничившись тем, что сказал: Солнце, остановись над гибеоном, аты, луна, остановись над долиной айалонской, и это доказывает, что иисус допускал возможность битвы и после захода солнца, когда лишь бледная луна будет указывать путь клинку или острию к горлу врага. Версия любопытная, но нимало не противоречащая сути, суть же в том, что аморреи были разбиты наголову и по всему фронту, что победу помог одержать господь, который, остановив солнце, мог не дожидаться луны. Не так ли было сказано в книге праведного, которая сейчас совершенно неизвестно куда девалась. [6] Итак, в течение почти что целого дня солнце оставалось недвижно посреди неба и не выказывало намерения скрыться поскорее за горизонтом, и никогда еще, ни прежде, ни потом, не бывало дня, подобного тому, когда господь, принявший сторону израильтян, прислушался к голосу человека.

Каин не знает, где он и куда везет его осел — по одной из стольких дорог прошлого, или, может быть, по узкому пути грядущего, или же все еще по какой-то тропке настоящего, покуда еще непознанного и неведомого. Глядит на выжженную почву, на шипастые колючки, на редкие травы, до хруста иссушенные солнцем, но вокруг, в этих неприветливых местах, и не видно ничего, кроме выжженной почвы, шипастых колючек, иссушенных трав. Ни следа дорог, отсюда можно, наверно, прийти куда угодно или никуда не прийти, и все это похоже на то, как если бы судьба либо обновлялась, начинаясь сызнова, либо решала обождать более благоприятного случая обозначиться. Осел идет твердым шагом, так, словно знает куда, идет, как будто взял след — следы, то возникающие, то пропадающие, сандалий, копыт или босых ступней, — в который надо постоянно и внимательно всматриваться, чтобы не пришлось брести вспять, воображая, что стремишься вперед, чтобы не кружить, а руководствоваться полярной звездой. И каин, некогда начинающий земледелец, затем — глиномес, сделался ныне прилежным следопытом, который, даже пребывая в неуверенности, старается не потерять нить, связующую с тем, кто проходил здесь раньше, и неважно, обрел ли он, нет ли, место, чтобы остановиться и сказать самому себе: Пришел. Каин зорок, спору нет, но все же не столь зорок, чтобы разглядеть среди множества знаков и следы, оставленные им самим, увидеть, как приволакивалась здесь онемевшая от усталости нога. Да, каин проходил здесь, сомнению не подлежит. И окончательно он убедится в этом, когда внезапно предстанут ему развалины той лачуги, которая в оны дни спасла его от дождя, а теперь ни от чего укрыть не может, ибо уже и остатки крыши рухнули теперь, а развалившиеся стены по прошествии двух или трех зим окончательно врастут в землю, из которой когда-то поднялись, смешаются с нею, сами станут землей, вернувшейся в землю, прахом среди праха. Отныне осел пойдет только туда, куда его направят, прошло то время, когда был он единственным вожатым на этом пути, а, впрочем, может быть, и нет, и вообразим, что если ему предоставят идти, куда хочет, память о прежней конюшне может оказаться столь могущественна, что направит его в тот город, откуда когда-то, уже невесть сколько лет назад, вышел он с этим человеком на спине. Что же касается каина, то, разумеется, и он не забыл, какая дорога ведет ко дворцу. И когда войдет туда, ему по силам будет изменить курс, отринуть все настоящие времена, что ожидают его и до, и после сего дня, и воротиться в прошлое хоть на день, на два, может быть, больше, но уж точно — не на весь отпущенный ему в этой жизни срок, потому что его судьба еще только решается, о чем в свое время будет известно и поведано. А сейчас он слегка прикоснулся пятками к бокам осла, ибо впереди лежит дорога, которая приведет его в город, и какое бы вино по случаю встречи ни налили ему, нужно будет выпить его. Когда глядишь на город вблизи, кажется, будто он не сильно разросся — прежние домишки, приплюснутые собственной тяжестью, прежние кирпичи, и разве только дворец вздымался над бурой массой старых построек, а при въезде на площадь, как и предписано правилами подобных повествований, вывернул из-за угла прежний старик с прежними овцами на одной веревке. Где пропадал, надолго ли к нам, спросил он каина. А ты все небо коптишь, не помер еще, отвечал тот неучтиво. Я буду жив, доколе живы эти овцы, я и на свет-то, наверно, рожден был смотреть за ними, следить, чтоб не сжевали веревку, на которую привязаны. Других ждала доля потяжелей. Это ты о себе. В другой раз тебе отвечу, а сейчас спешу. Кто-нибудь ждет тебя, осведомился старик. Не знаю. Я побуду здесь, посмотрю, выйдешь ты из дворца или останешься. Пожелай мне удачи. Для этого хорошо бы сначала узнать, что для тебя будет лучше. Этого я и сам не знаю. А о том, что лилит родила, знаешь. Ну да, когда я уходил отсюда, она ждала ребенка. Так вот знай, родила сына. Прощай. Прощай. Не дожидаясь, пока ему это прикажут, осел направился к дверям дворца и там остановился. Каин сполз с седла, отдал поводья подоспевшему невольнику и сказал ему: Есть кто-нибудь дома. Госпожа. Доложи, что к ней посетитель. Авель, тебя зовут авель, я отлично помню тебя, пробормотал тот. Ступай, не мешкай. Невольник поднялся по лестнице и вскоре вернулся в сопровождении мальчугана лет девяти-десяти на вид. Это мой сын, подумал каин. Невольник знаком пригласил его за собой. Наверху стояла лилит, такая же красивая и обольстительная, как и раньше. Я знала, что ты придешь сегодня, и потому оделась так, чтобы понравиться тебе. Кто этот мальчик. Имя ему — енох, он твой сын. Каин одолел несколько ступеней, отделявших его от лилит, схватил ее протянутые к нему руки, потом стиснул в объятии. Он слышал ее дыхание, ощущал, как трепещет ее тело, и когда она сказала: Вернулся, только и смог ответить: Да. По ее знаку невольник увел мальчика, оставив их наедине. Пойдем со мной, сказала она. Вошли в прихожую, и каин заметил, что там еще стоят топчан и табурет, сужденные ему десять лет назад: Как же ты догадалась, что я приеду, если я сам не знаю, как оказался в здешних местах. Никогда не спрашивай меня, как узнала я то, о чем говорю, потому что не сумею ответить тебе, но, проснувшись утром, я сказала: Сегодня он вернется, и сказала для того, чтобы ты услышал, и оказалась права, ты здесь, хоть я и не подумаю спрашивать тебя, надолго ли. Я только что приехал, хорошо ли сейчас говорить о том, когда уеду. А зачем ты приехал. Это длинная история, ее не расскажешь вот так, стоя в дверях. Не хочешь стоя в дверях, расскажешь лежа на ложе. Они вошли в спальню, где ничего вроде бы не изменилось, как будто память каина за время долгой разлуки не поменяла одно за другим все воспоминания, чтобы нечему ему было удивляться сейчас. Лилит начала раздеваться, и оказалось — время не властно и над ее телом. Тогда каин спросил: А ной. Он умер, ответила она спокойно, не дрогнув голосом, не отведя глаз. Ты убила его, снова спросил каин. Нет, ответила она, я же пообещала тебе, что не убью, и сдержала слою, он умер своей смертью. Тем лучше, сказал каин. Город тоже зовется енох, напомнила лилит. Как и мой сын. Да. А кто дал ему это имя. Кому. Городу. Ной. А почему он назвал город именем сына, не им зачатого. Сам не сказал, а я не спросила, ответила лилит, уже лежа в постели. А когда умер ной. Три года назад. Иными словами, целых семь лет был он в глазах всех отцом еноха. Все здешние знают, что отец его ты, хотя, конечно, теперь только старики помнят, как это было тогда, да как бы ни было, и родного сына ной не мог бы любить больше. Он не похож на того, которого я знал, кажется, что это два разных человека. В каждом из нас уживаются разные люди, ты ведь тоже — и каин, и авель. А ты. А во мне — все женщины, сколько ни есть их на свете, и все имена их — мое имя, отвечала лилит, а теперь поспеши, дай мне проведать твое тело. За десять лет у меня не было другой женщины, сказал каин, укладываясь рядом. А у меня — другого мужчины, сказала лилит, улыбаясь лукаво. Это правда. Нет, лежал здесь кое-кто, было их немного, потому что они мне были несносны, и всегда хотелось перерезать им глотку в миг, когда они достигали полноты блаженства. Что ж, благодарю тебя за откровенность. Тебе я не солгу никогда, сказала лилит и обняла его.