— Да мне же, наверное, нельзя, я же христианин, — сказал Фрэнк, вспоминая о своем крестике, который сорвал с него Грейвс.

— А это не важно, — сказал Здоровяк. — Я сам христианин, а вот, видишь, интересуюсь, жаль только, что тот маг меня уже не берет, стар ты, говорит.

— А сколько тебе?

— Сорок, — ответил Здоровяк.

— Ого, — удивился Фрэнк. — А на вид тебе и тридцати не дашь.

— Это потому что я все же потихоньку колдую.

— Я так и думал, что ты колдун, — рассмеялся Фрэнк. — Когда ты тогда на регби всех их подряд косил.

— Зря ты не веришь.

— Да верю я, — сказал Фрэнк. — Ты вот и на работу меня взял.

— А знаешь, что такое магия по большому счету? — спросил его Здоровяк.

— Что?

— Магия — это ведь и есть, как дружба и любовь. Чувство.

— Дружба и любовь — это точно магия, — подтвердил Фрэнк.

Здоровяк вздохнул.

— Чего вздыхаешь? — спросил его Фрэнк.

— Да осталась там у меня одна зазноба, наверное, не дождется.

— Почему не дождется? Дождется, — сказал Фрэнк, посмотрев на Здоровяка своим честным и открытым взглядом.

— Слушай, ты когда освободишься, может съездишь, в Эль-Паго, я тебе адресок дам. Проверь, а? Попроси еще подождать, а потом напиши мне обстоятельно, как твои ощущения.

— Обязательно съезжу, — хлопнул его Фрэнк по плечу. — Я же у тебя в долгу. Если бы не ты, Грейвс бы меня там точно замочил бы.

— Да не в Грейвсе дело, — сказал Здоровяк. — Просто я тебе симпатизирую. Доверяю как человеку. Вот Далласа я бы ни за что не попросил.

— Почему?

— Не знаю, скользкий он какой-то.

— Да нет, — сказал Фрэнк. — Это ты зря. Даллас тоже нормальный парень. Он меня даже однажды у Палача с подручным выкупил, а то бы в карцер оттащили.

— Да я же не говорю, что он ненормальный. Я тоже ему целиком доверяю. Я не про то. Я про то, что я бы никогда не попросил его съездить к моей любимой женщине...

Здоровяк вдруг замолчал.

— Я понял, — сказал, прерывая неловкую паузу, Фрэнк.

Их взгляды встретились и они почувствовали, что стали теперь не просто приятелями, а хорошими друзьями.

Так проходил день за днем, крепло мужское братство. И Даллас, и Джон, и Фрэнк, и Здоровяк — все они становились все более откровенными друг с другом, говоря теперь и о том, чего хотят, чего ждут от жизни, а не только рассказывая, кто где побывал и кто что видел.

Но все же лучшим другом Фрэнк считал про себя Джона. Ему нравилось обучать парня разбираться в моторах. Он хотел, чтобы Джон, как и он, полюбил это дело. Джон и в самом деле с азартом крутил гайки и болты, но в чертежах разбирался с трудом, и Фрэнк подолгу объяснял ему, что, как и для чего устроено. Постепенно Джон и сам стал разбираться в чертежах, а однажды даже сам выточил втулку на токарном станке. Джон любил насвистывать разные мелодии. И оказалось, что у них с Фрэнком много общих любимых рок-групп. Иногда, глядя и слушая, как Джон заливается соловьем или напевает какую-нибудь песенку, Фрэнк подыгрывал ему, как на ударных, постукивая в такт мелодии по кузову машины или по донышку перевернутого ведра. С Джоном Фрэнк снова ощущал себя двадцатилетним юнцом и смеялся от души, слушая какой-нибудь очередной дурацкий анекдот. Глядя, как веселятся Фрэнк и Джон, Здоровяк в отличие от Далласа, совсем не ревновал и иногда даже присоединялся к их импровизированным концертам на правах папы или старшего брата, басисто выдувая в воронку из-под масла партию бомбердона, несмотря на то, что такого инструмента в аккомпанементе не предусматривалось. Даллас, глядя на них, обычно завистливо посмеивался, но иногда и он, заражаясь всеобщим энтузиазмом, начинал прищелкивать пальцами в такт. Особенно Фрэнк и Джон любили разыгрывать Битлз. За работой они могли распевать часами. Может быть, это их сблизило еще больше. Часто они возвращались в свой блок вдвоем, слегка поотстав от остальной компании, беседуя о том, о чем свойственно говорить людям молодым, для которых вся жизнь еще впереди. Фрэнк рассказал Джону о Розмари и о том, что как-то воспользовался его советом, попросил у источника снов, чтобы он послал ему в объятия его любимую, и это случилось, и что он, Фрэнк, даже во сне поверил в то, что это было как наяву.

— Послушай, — сказал как-то Джон Фрэнку. — Как ты думаешь, бог есть?

— Есть, конечно, — ответил Фрэнк.

— А почему же столько несправедливости?

— Мне отец как-то говорил, что справедливость — это право сильного.

— Но ведь если бог всемогущ и всесилен, то тогда он должен быть и справедлив?

— Да это же для людей, — сказал Фрэнк. — Справедливость — право сильного. А что для бога — это только ему одному и известно.

Фрэнк посмотрел на Джона, и ему показалось, что тот чем-то опечален.

— Ты что-то невесел, — сказал Фрэнк.

— Да сон мне какой-то несправедливый приснился. Фрэнк рассмеялся.

— А что за сон?

— Мне приснилось, что меня здесь, в тюрьме, убили.

— Да плюнь ты, — сказал Фрэнк. — Будешь еще на разную ерунду внимание обращать.

— Нет, — покачал головой Джон, — ты лес знаешь, что я к этому очень серьезно отношусь. Тот гуру говорил, что сны — это язык, которым говорит с нами бог. Но за что, за что они хотят меня убить!

— Ну ты действительно мальчишка, — сказал Фрэнк, — То над Грейвсом или Палачом надсмехаешься им в лицо, а то из-за каких-то снов расстраиваешься. Тебе что, кто-нибудь угрожал или хоть какие-то слухи до тебя дошли?

— Нет.

— Ну так чего тогда? Если мотор не заведется — машина не поедет. Я вот так же и на жизнь смотрю, а мистика, знаешь, в ней много неясного. Может так, а может, эдак. Да и не все же сны сбываются.

Фрэнк, как мог, пытался развеселить друга, разубедить его в мрачности его предчувствий, и постепенно Джон и в самом деле забыл о своем дурном сне.

— Пока не похоронен, не мертв! Верно ведь? — рассмеялся наконец Джон.

— У нас мало, что есть, — сказал Фрэнк. — Но мы должны это защищать.