Теперь, после встречи с бывшим мужем, она не могла быть одна. Не пыталась разобраться: не могла, или же просто не хотела? Это лишь игра слов. Смысл один — одиночества она больше не допустит. Потому что не вынесет.

Но поехали они не в Ялту — в Анталию, в которой Ира до сих пор так и не побывала. Потому что каждый год вторую половину июля семья Русаковых проводила в Ялте, строго придерживаясь семейной традиции. Ира была уверена: Сергей с Маришкой наверняка не изменят традиции. А столкнуться с ними в обществе Черкасова ей совсем не хотелось. Да и вдвоем ли они там будут? Сергей ведь не просто так упомянул о другой женщине…

И был отпуск. И была Анталия. Было и синее море, и предложение руки и сердца в самый последний день отпуска, у ласковых волн, слизывающих песок с их ног.

Но вопреки ожиданиям Черкасова, не смогла Ирина ответить согласием. Пусть у Сергея другая — значит, он уже готов к этому. Ира пока не готова, нет.

В первый же после отпуска день в кабинет ворвалась Лариска:

— Ирочка, миленькая, прости меня! Сама не знаю, как это получилось. Бес попутал, не иначе! Ты же моя единственная подруга, я ж тебя люблю. Это он, он виноват! Он столько лет приставал ко мне со своими грязными предложениями…

Ира хотела было выставить посетительницу вон, ведь прекрасно знала цену ее штучкам. Но любопытство в очередной раз взяло верх: о ком это она? Кто это к ней грязно приставал? И она позволила предательнице продолжить.

— Я сначала стеснялась тебе сказать, не хотела, чтобы вы из-за меня поссорились. А потом… не устояла. Ну что мне было делать, Ир? Я же живая, мне же тоже счастья хочется! А на меня никто и не смотрит. Да даже если бы и глянул кто, куда мне его привести? В крошечную квартирку, провонявшую больной мамашкой? Трахаться практически на ее глазах? А Серега был так настойчив… Я однажды в субботу пришла, как раз незадолго до Нового года, ты еще с базара не вернулась. Маришка, как всегда, у бабушки по субботам. В общем, я сначала сопротивлялась, а потом… Ну кричи на меня, ругайся! Да, знаю, виновата! Ну не смогла я ему сопротивляться — я же живая!

Ира сжалась, как от удара. А ей, наивной, казалось, что Лариска уже не сможет причинить ей боль.

— Врешь, гадина, опять врешь! Он тебя всю жизнь терпеть не мог!

Собеседница на ее выпад лишь улыбнулась снисходительно:

— Ириша, ты так ничего и не поняла? Господи, это же так просто! Все мужики одинаковые. И твой такой же, не хуже и не лучше других. Им всем нужно разнообразие, не могут они одним борщом питаться. И икрой одной не могут. Не в том дело — борщ ты или икра, а в том, что им нужно разнообразие. Тебе-то хоть не так обидно — тобою он 'питался' двадцать лет, а мною — четыре месяца. Всего четыре месяца! Использовал в качестве бесплатной уборщицы, кухарки, вытрахал меня вдоль и поперек, и вышвырнул на помойку. Гад какой!

Слезы брызнули из Ларискиных глаз, и она, казалось, упивалась ими, словно получая физическое удовлетворение то ли от слез, то ли от очередной выдуманной истории.

Ире ни капельки не было жаль эту дрянь. Успокаивать мерзавку она не стала. Но и выставлять из кабинета пока не спешила.

Та выплакалась, и продолжила исповедь:

— Ты прости меня за ту фотографию, я ведь и не думала ее так подло использовать. Хотела тебе отдать, потому она в сумочке и оказалась. А потом увидела вас такими счастливыми. А этот гад ведь даже глазом не моргнул в мою сторону! Не кивнул, не чмокнул в щечку хотя бы формально. И это после того, что было буквально пять дней назад! После того, как он завернул меня в такую позу, о которой я даже не догадывалась. Сволочь! Зато могу тебя успокоить: супружеское ложе он не осквернил. По крайней мере, тогда, в тот раз. Нет, эта сволочь меня… прямо на Маришкиной кровати!!! Ты представляешь, гад какой!

Ну, хватит!

Ирина брезгливо скривилась и уже открыла рот, чтобы выставить Лариску за дверь. Та, испугавшись, что ее не выслушают до конца, затараторила скороговоркой:

— А потом, когда часы начали отбивать двенадцать, у меня вроде задвиг какой-то произошел. Мне казалось, что мы на свадебной церемонии, как в американских фильмах показывают. Ну, помнишь, там священник обычно говорит: 'Если кто-то знает что-то, что мешает этим людям вступить в брак, пусть скажет сейчас или молчит во веки веков'. Меня и поперло. Как пелена на глаза упала: не вижу ничего, только цель — Сергей. Твоим он побыл двадцать лет, надо же по-честному, теперь ведь, думаю, моя очередь пришла. Ленин говорил делиться. В общем, остальное ты знаешь. Да, знаю, я подло поступила, но ты при всем желании не сможешь наказать меня больше, чем Серега. Он ведь жениться обещал — Маришка не даст соврать, на ее дне рождения и сказал, прямо при родителях, представил меня будущей женой. А потом, потом…

Лариска опять зашлась слезами, и сквозь всхлипывания Ирина услышала:

— Он в дом привел другую бабу! При мне, при ребенке! Привел какую-то гаражную шалаву, такую же чумазую, как и сам. Керосином провонялась насквозь! И заявляет мне: все, мол, Ларочка, надоела ты мне, я от тебя и так поимел все, что хотел. Спасибо, говорит, тебе за доброту твою сердечную, за то, что помогла от супруги постылой избавиться, а теперь проваливай-ка ты по добру, по здорову…

Ирина словно очнулась от гипноза. Кого она слушает? Ей что, мало лжи?

— Шли бы вы работать, Лариса Моисеевна. Хватит меня сказками от дел отрывать. Такую ахинею несете — слушать гадостно. Да и не собираюсь я с вами личную жизнь обсуждать. Ни свою, ни вашу.

— Ахинею?! — Лариска подскочила на стуле. — Ахинею, говоришь? Ее Женя зовут. Она у них в гараже слесарем работает. Баба слесарем! Не веришь? А ты у Маришки спроси. Или у свекровки бывшей. Она тебе всю правду скажет. И про меня, и про Женю эту. Они заявление в загс подали, так что у Маришки твоей скоро официальная мачеха появится. Пожалуйста, можешь мне не верить. Просто позвони в гараж, и попроси ее к телефону. Она наверняка с удовольствием сама подтвердит про загс.