Еще Николай любил представлять на месте равнодушной супруги невесту солдатика, умоляющую командира отпустить жениха для срочного бракосочетания. Животик у юной прелестницы приятно округлился, а потому со свадьбой тянуть нельзя:

— Не могли бы вы, товарищ командир, отпустить рядового Фесенко хотя бы на три дня?

— Не положено, гражданочка. Ваш жених нынче принадлежит государству в моем лице, и от одного меня зависит — состоится ваша свадьба или нет.

— А может, мы как-нибудь уладим эту проблему, товарищ командир?

— Не как-нибудь, а через постель.

— Что вы, что вы?! Я же верная жена, я не могу…

— Какая ты на фиг жена? Ты пока что бесправная шлюшка. И только от меня зависит, будет у твоего байстрюка отец, или прочерк в метрике.

Придуманные ситуации доводили Николая до экстаза. Холодность супруги уже не омрачала, а доставляла истинное удовольствие. То, чего он не сможет позволить себе никогда в жизни, а именно изнасиловать школьницу, невесту подчиненного, жену друга или начальника, он с восторгом проделывал в мечтах, трудясь над безответным телом жены. И ее неотзывчивость уже не оскорбляла, не доводила до отчаяния, а становилась весьма логичной и даже возбуждающей.

А когда надоедало играться в маньяка-насильника, растлителя малолетних соседок и дочерей высшего офицерского состава, Николай прибегал к замечательному, спасительному эликсиру. И имел тогда офицер Черкасов совершенно дикий, разнузданный секс с родной женой, искренне считающей его первым встречным кобелем.

Завидное разнообразие с одной-единственной женщиной! И полгарнизона перетрахаешь, не подхвативши срамной болезни, и скромницу-жену увидишь в такой ипостаси, в которой она никогда в жизни не рискнула бы показаться мужу. Главное, чтобы волшебный эликсир она принимала строго дозировано, только в присутствии мужа и исключительно по его высочайшему указанию.

***

Сергей переживал развод трудно. Пожалуй, не переживал — пересуществовывал. Потому что жить он перестал в новогоднюю ночь. Если не умер еще окончательно — только из-за Маришки.

Ира, самый родной, самый верный человек, его настоящая половинка, без которой хоть в петлю, хоть в огонь — только бы не просыпаться по утрам, зная, что прошлому возврата нет — ударила под дых. Коварно, исподтишка. Ударила та, от которой он и не думал защищаться. Ударила второй раз — первый в чисто мужскую 'душу', теперь в самую настоящую, человеческую.

Там навечно поселилась боль. Казалось, лучше бы жена умерла — по крайней мере, ему не пришлось бы делить любимую ни с кем живым. Со смертью делить не стыдно.

Но Ирина жива. Мать ее от позора умерла на месте, а этой хоть бы хны. Сергей лишь поражался: где были его глаза? Почему не видел, с кем рядом живет? Кого пустил в сердце? Бездушную предательницу. Поистине — любовь слепа.

Тут же одергивал себя — да нет же, Ира вовсе не бездушна! Она живая, настоящая!

Настоящая настолько, что польстилась на симпатичную мордашку пацана, годящегося в ухажеры подросшей Маришке?

Нет. Самая настоящая предательница. Бездушная пустышка.

Тяжело было начинать новую жизнь в окружении старых вещей. Вроде ничего вокруг не изменилось, все осталось таким же, а воздуха почему-то не хватало.

А тут еще Лариска присосалась, как рыба-прилипала. Лезла с назойливым сочувствием. Едва ли не каждый день докладывала, как Ирина с молодым любовником милуется прямо в кабинете, не стесняясь открытых стеклянных стен. В подробностях рассказывала про свое незаконное увольнение, про судебный иск против треста. Радовалась, когда ей удалось посадить Ирину в лужу.

Сказать, что Русакову были неприятны ее визиты — ничего не сказать. Он и раньше не жаловал Лариску, вынужденно терпел в своем доме. Раньше она была подругой жены. Теперь…

Кем она стала теперь? Явно не Ириной подругой, коль сдала ее под фанфары. Вернее, под бой Курантов. Тогда кем? Свидетельницей беды Русаковых? Утешительницей, с плотоядным удовольствием ковыряющей в кровоточащей ране грязной кочергой?

В Лариске нынче сосредоточился весь его негатив. Она стала как бы синонимом Ириного предательства. Однако в силу воспитания Сергей пытался держать антипатию в себе. В конце концов, в чем виновата Трегубович? Если бы она не рассказала об Ириных художествах, он еще долго ходил бы с ветвистыми рогами на потеху публике. Как водится — муж обо всем узнает последним. У него ведь и мыслей ни о чем таком не возникало. Радовался, дурак, как славно они живут.

Однако Ларискина назойливость переходила разумные границы. В стремлении утешить брошенного мужа она кидалась из крайности в крайность. Об Ирине говорила только гадости, и много. В глазах ее при этом сверкала такая ненависть, словно подруга не мужа предала, а саму Лариску. Словами плевалась, будто гадюка ядом.

Зато когда начинала утешать Сергея или Маришку, слова лились плавненько, тягучим медом. От сюсюканья даже щурилась: 'Ути-пусеньки, мои хорошие!'

Мягко говоря, это раздражало. Сергей начал роптать. Сперва намеками: дескать, мы с Маришкой не маленькие, не надо нас жалеть. Постепенно смысл его слов приобретал более конкретный оттенок: хватит, отстань, ты была Ириной подругой, но та здесь больше не живет.