Мама учила Вадима культуре. Как правильно говорить, как вести себя за столом, как относиться к девочкам. Мама всегда одевала его, как игрушку: даже в непростые советские времена умела находить для сына красивые модные вещи. А чего не удавалось купить, мастерила сама. Ее сын всегда выглядел самым ухоженным ребенком в гарнизоне.

Постепенно мальчик привык к всеобщему вниманию: с самого детства все соседки и немногочисленные мамины приятельницы восхищались его красотой: ой, какой хорошенький! ему бы девочкой родиться! В школе девчонки, хоть и маленькие совсем, разглядели его необычную внешность, и по-детски бесхитростно проявляли влюбленность, угощая Вадика кто яблоком, кто конфетой.

Несмотря на это, не было у Вадика ни друзей, ни подруг — одни сплошные одноклассники да соседи. Частые переезды из одного гарнизона в другой не способствовали приобретению друзей. Зато мама всегда была рядом.

Мама тщательно следила за своей внешностью. Вид полуобнаженной, обмазанной чуть не до пояса то давленой клубникой, то сметаной мамы его нисколько не смущал и не шокировал. Ее нагота была для него естественным и невинным зрелищем.

Он привык восхищаться маминым телом: до чего же она красива! Даже намазанная всякой дрянью — все равно красива.

А та будто специально красовалась перед ним — вертелась то одним боком, то другим. Потом вдруг начинала баловаться и мазать той же дрянью щечки Вадима:

— Привыкай, сыночка. Красота — она быстро проходит. Береги ее, и все бабы твои будут!

'Сыночке' уже исполнилось десять. А мама так любила его целовать-лобызать, будто ему два года. Часто мазала его щеки своими. Называла это 'делить маску на двоих'. Порою так увлекалась, что не только щеками начинала его мазать, но и грудью своей обнаженной да по мальчишечьей голой груди…

Странное чувство охватывало маленького Вадика. С одной стороны, ему неприятны были мамины забавы, и он уворачивался от нее, как мог. С другой — по желудку его растекалось нечто тошнотворно-приторное, малоприятное само по себе, но отчего-то сердце мальчишки словно замирало и падало куда-то вниз, в пропасть, и сладко-сладко кружилась голова и еще что-то непознанное пьянило, окрыляло его.

***

— А потом был Новый год…

Ирина вздохнула так, что спутница поняла: вот и добралась страдалица до самого тяжкого воспоминания.

***

А потом был Новый год.

Как обычно, собрались дома у Русаковых. Никого чужих, только сами Русаковы, любимая теща и бабушка, да Лара Трегубович — куда уж от нее денешься.

В углу просторной гостиной сверкала высокая, под потолок, елка. В лучах гирлянды радостно плескались дождики, отсвечивая разноцветными бликами. Стол ломился от праздничных яств: Ирина, как всегда, не удержалась, и наготовила столько, что им и за неделю не осилить. А Вероника Николаевна принесла фирменные свои голубцы и заливное.

Все красивые, нарядные, веселые. Сергей, глава семьи и единственный мужчина за столом, налил дамам вина, себе немного водочки, и провозгласил:

— Ну что ж, давайте проводим старый год и дружненько, хором скажем ему искреннее спасибо. Год был, в общем и целом, неплохой. Да что там скромничать — отличный был год. За что ему и спасибо.

Все одобрительно зашумели, потянулись рюмками да фужерами друг к другу. Последние десять минут уходящего года прошли в непрерывном жевании и похвалах авторшам блюд:

— Ууу, а заливное-то на славу удалось! Ну, теща, ну, чудесница!

— Шуба замечательная вышла, — внесла лепту Лариска. — Я уже гору костей насобирала, но это ерунда. Главное — вкусно.

Что за человек? Не было в 'Шубе' никаких костей — Ира несколько часов их из селедки выбирала. Одна, может, и затесалась случайно, но ведь никак не 'целая гора'!

Президент уже вещал с экрана что-то праздничное, чего-то желал, что-то обещал, да только никто его не слушал. Самое время откупоривать шампанское, и внимание присутствующих сосредоточено на этом: от пробки увернуться, фужер подставить, чтоб на скатерть не пролилось.

Куранты на Спасской башне начали последний в этом году отсчет. Им вторили и люди:

— Раз, два, три, четыре…

К пятому удару в каждом фужере играло шампанское, шаля и забавляясь, разбрызгивая мельчайшие капельки на руки и носы гостей. Но никто, казалось, не замечал полусладких колючек, продолжая считать, сколько еще ударов осталось до Нового года, до нового счастья:

— Шесть, семь…

Аккурат за четыре секунды до нового счастья Лариска разбила старое:

— Пускай супружеская неверность останется в прошлом. С Новым годом!