Теперь она была довольна своей внешностью. Пожалуй, в двадцать она выглядела попроще. Нынче в ней появилась изюминка. Спасибо Лариске, надоумила.

***

— Представляете, какая дура?! — вновь прервала рассказ Ирина. — Поверить так называемой подруге, тысячу раз предававшей меня? Отправить саму себя на операционный стол, под нож?! И я еще была ей благодарна — поверить не могу. Зачем, ради чего?! Чтобы выглядеть моложе? Зачем? Зачем??? Вытерпеть такие чудовищные боли, и только ради того, чтобы выглядеть девочкой с глазами старухи?!!

Собеседница поморщилась:

— Не стоит утрировать. Я назвала ваши глаза мудрыми, но не старушечьими.

Ира устало откинула голову на спинку кресла:

— Ах, бросьте! Я не утрирую. Я сама все знаю. Недаром говорят, что глаза — зеркало души. Так и есть. Я могу выглядеть сколь угодно молодо, но куда денешь прожитые годы? Даже если они были самыми замечательными в моей жизни, они все равно оставляют в глазах отпечаток усталости. Даже нет, не так. Мне, собственно, и уставать-то было не отчего. Просто с возрастом из глаз исчезает наивность юности, любопытство молодости, жажда приключений. Наверное, именно от этого взгляд тускнеет и приобретает тот самый пресловутый отпечаток мудрости. Хотя мудростью там, уверяю вас, не пахнет. По крайней мере, конкретно в моем случае, в моем взгляде.

***

Трегубович вынуждена была признать, что после операции Ира стала выглядеть даже лучше, чем в юности. Некоторое время она воспевала неземную красоту подруги, не забывая, впрочем, каждый раз напоминать сумму, в которую той вылилось омоложение:

— Уверяю тебя: чтобы так выглядеть, не жалко и миллиона! А уж то, что ты заплатила — вообще дешевка! Такой результат дорогого стоит. Ты ж у нас теперь красавица!

Вроде и комплименты говорила, но выходило это у нее так, словно до операции Ира была сущей уродиной, к которой можно было испытывать разве что жалость, но никак не любовь или хотя бы симпатию. И уж конечно, мол, стоило пожертвовать некоторой суммой, дабы перестать пугать окружающих своим уродством.

Как только у нее это получалось? Даже после операции Ира нет-нет, да и чувствовала себя Золушкой, обманом прорвавшейся на чужой праздник.

А после пары-тройки месяцев восхвалений в Ларочкиных речах появилась новая интонация:

— Ой, подруга, наглядеться на тебя не могу! Такая молоденькая, такая хорошенькая стала! Честное слово: была б я мужиком — влюбилась бы в тебя без памяти. Смотрю на тебя, и аж дух захватывает. Ух, хороша! А как Серега относится к твоему нынешнему виду?

Как-как? Вроде Ира изменилась до неузнаваемости. Такая же, только чуток свежее.

— Да никак не относится. А как он должен к этому относиться? Это все та же я, которую он сто лет знает. Что во мне изменилось, кроме внешности? Да и та изменилась не столь уж кардинально. Все то же, только морщинки исчезли.

— Ну не скажи! — возмутилась Лариса. — Как это не сильно изменилась?! Как это не кардинально? Это он тебе сказал? Много он понимает в женщинах! Привык в железках ковыряться — вот и пусть себе ковыряется, а не рассуждает о женской красоте!

Распалившись, Лариска начинала неприятно размахивать руками, будто одних только слов ей не хватало для выражения чувств. Хорошо, что при этом она не смотрелась в зеркало: у нее и в спокойном состоянии лицо вечно было в неприятных красноватых пятнах — сосудики проступали сквозь тонкую бледную кожу, сплетаясь мелкими драчливыми паучками. В моменты же повышенной эмоциональности пятна эти становились яркими до неприличия, и тогда Лариска выглядела попросту нездоровой, будто скарлатину подхватила.

Однако Ира никогда не говорила ей об этом. Жалко было Лариску. И без того судьбой обиженная. Вроде все стихии природы ополчились против нее непонятно за какие прегрешения.

А Трегубович распалялась от своих речей все больше. Все резче размахивала руками, все ярче разгорались паучки на лице:

— Да он вообще когда на тебя последний раз смотрел-то? Небось, смотрит на тебя, а видит свои излюбленные железяки. И вообще я тебе вот что скажу, подруга. Он к тебе просто привык. Ты в нем из всех теплых чувств вызываешь разве что ощущение чего-то привычного, обыденного. Может, и любил он тебя когда-то давным-давно, да всем известно, куда мужская любовь девается.

— Лар, ну ты что мелешь? С какой стати он должен меня разлюбить? Любит он меня, и всегда будет любить. Он у меня однолюб. А что слов красивых не говорит — так мужики все такие. Это мы, женщины, народ эмоциональный. Это нам умолчать о своих чувствах тяжело. Да и то со временем в словах надобность потихоньку отпадает. Думаешь, я ему о любви твержу с утра до вечера? Ничего подобного. Было когда-то давно, частенько говорила. А сейчас особой надобности нет. Мы и без слов все знаем. Зачем слова, если в каждом взгляде, в каждом жесте чувствуешь любовь? Да что там взгляды с жестами? Я в его дыхании любовь слышу. А ты говоришь: 'разлюбил, привык'. Да, привык! И я привыкла. Но мы друг к другу привыкли так, что поодиночке жить уже не сможем. Функционировать не будем, как если один организм разрубить на две части: в одной сердце останется, в другой легкие. Вот тебе и привычка.