Красным партизаном был и Кузьма Иваныч, Димкин отец. Ему было двадцать с чем-то, когда наш город, бывший тогда рабочим поселком, заняли белочехи. Кузьму Иваныча схватили, допросили и повели на расстрел. За террикон шахты, на которой он работал. Расстреливать не стали — наверное, пожалели патроны. Ударом приклада сбили с ног, прокололи штыком и ушли. Но беляки просчитались. Хотя удар был сильный и штык пронзил грудь насквозь, Кузьма Иваныч выжил. Такой это был человек.

В Димке было что-то от отца. Он был серьезным парнем и все, за что бы ни брался, делал основательно, на совесть. Учился лучше всех. Вдобавок каким-то образом умудрялся участвовать во всех походах и посещать все кружки. Особенно он любил стрелковое дело. У нас в городе был хороший тир. Ходили мы туда с малокалиберными винтовками. Я относился к занятиям с прохладцей. Димка же и здесь показывал свой характер. Руководителя кружка, бывшего кавалериста, участника боев на КВЖД, слушал, не пропуская ни слова, а стрелял — клал пулю в пулю.

Отправляясь на охоту, Кузьма Иваныч часто брал Димку и меня с собой. Мы ходили на лесное озеро, где водились утки, или забирались в тайгу и приманивали рябчиков. В августе на таежных полянах поспевает брусника. Вот здесь-то и жируют рябчики. «Ну, гольяны, сейчас я вам покажу фокус!» Гольяны — это такая мелкая рыбешка. И гольянами Кузьма Иваныч звал Димку и меня. И начиналось! Приказав нам сидеть и не дышать, Кузьма Иваныч по-пластунски подползал к брусничной поляне и, затаившись, потихоньку манил. В ответ подавали голоса рябчики. Подпустив стайку поближе, Кузьма Иваныч вставал из-за кустов и стрелял влёт. Обычно стайка поднималась дружно, летела крыло к крылу, и ему удавалось за раз подстрелить двух, а то и трех птиц.

На другой день войны, в понедельник, Кузьма Иваныч подал заявление. Военком вернул его обратно. Тогда Кузьма Иваныч обратился к секретарю горкома партии. Тот разъяснил бывшему красному партизану, что нам сейчас до зарезу нужен уголь, потому что без угля нет металла, а без металла — танков и самолетов. «Идите, товарищ, и работайте. Когда возникнет нужда, мы вас позовем!» Кузьма Иваныч остался в тылу рубать уголь. Шахта 9 — 15 считалась одной из лучших в тресте. После того как началась война, она увеличила добычу угля в полтора раза.

Китатка так больше и не показалась нам на глаза. Кедрачи тоже пропали. Идти дальше было рискованно, и мы решили возвращаться обратно.

— Вылезем из этого чертова болота, переночуем, а завтра тронемся в сторону дома,— сказал Димка.

В болото мы залезли перед вечером. Под ногами чавкала вода и по лицу все время хлестали колючие хвойные ветки. Скоро начало темнеть, идти стало еще тяжелее, но и остановиться на ночлег было негде. Куда ни ступишь, все те же кочки и та же хлябь.

— Думаешь, мы отсюда когда-нибудь выберемся?

— Должны выбраться. Поднажми немного, прибавь шагу, только делай все, как я, и ступай след в след,— наставлял Димка.

Я нажимал, прибавлял шагу и старался ступать след в след, хотя ноги у меня давно одеревенели и плохо слушались. Вдобавок лямки тяжелого рюкзака почти до крови натерли плечи, я это чувствовал при каждом шаге. Хотелось сбросить рюкзак, растянуться во весь рост и лежать, лежать.

— Давай отдохнем,— попросил я чуть не плача.

— Держись... Еще немного, и болото кончится, вот увидишь,— успокаивал, подбадривал Димка. Он тоже порядком измотался, но упрямо шел, прокладывая дорогу.

Наконец болото кончилось. Куда-то девались кочки с султанами жесткой осоки, перестало хлюпать под ногами. Да и сама тайга поредела и посветлела. Это оттого, что среди черных сосен и елей больше стало попадаться белокорых берез.

— Первым делом надо наломать побольше лапника,— сказал Димка каким-то чужим, сиплым голосом.— Потом мы разведем костерок, обсушимся и на боковую.

— Брось. Переспим как-нибудь,— сказал я.— Давай лучше перекусим малость.

— Если хочешь, пожуй там чего-нибудь,— махнул рукой Димка и стал укладываться на голой земле, под соснами, где было суше. Постелил брезентовый плащ и растянулся на нем во весь рост. Одностволку, как обычно, положил у себя под боком.

Я устроился рядом, тоже отказавшись от ужина. Есть мне вдруг расхотелось.

Тайга чутко молчала. Только вершины деревьев слегка покачивались и глухо шумели. Наверное, по ним ходил верховой ветер. Иногда в этой настороженной тишине раздавались непонятные звуки. То где-то заскрипит, то ухнет... Я подумал, что одному на этом бугре было бы совсем жутко, и по достоинству оценил могущество локтя. Вот рядом со мной один Димка, а мне уже и не так страшно. Вдвоем мы — сила! А если бы нас было трое, четверо?..

Размышляя, я и не заметил, как Димка вылез из-под пальтишка, приподнялся на четвереньках и уставился куда-то. Я спросил, что там такое. Димка молча повел рукой, не то отмахиваясь, не то показывая, трудно было понять. Тогда и я встал на четвереньки, затаил дыхание.

— Ну, видишь?

Я ничего не видел.

— Глянь сюда,— дернул меня за рукав Димка. Я перевел взгляд в ту сторону, куда он показывал, и наконец увидел какие-то странные бледные всполохи. Так вспыхивают и тут же гаснут сырые дрова, когда их начинают раздувать.