Апперкот сокрушил муллу. Керри все-таки раздавил эту ямку, казавшуюся изъяном на лице священнослужителя.

Аль Акрам Абдул вставал медленно, в два приема. К нему подбежал водитель, помог усесться на заднее сиденье.

Керри хрустнул пальцами и снова нетвердо опустился на ступеньки. Закуривая, обнаружил, что дрожат руки, и долго смотрел на них, ухмыляясь. Шум волн снова затопил его слух.

Это было в пятницу. А во вторник к КПП аэродрома подъехали два автобуса с мужчинами, которые перед часовыми провели демонстрацию, суть которой состояла в протесте против того, чтобы американцы насиловали их дочерей.

Керри в это время в ангаре обучал Гюзель складскому учету. Ночью, когда все стихло, они отправились в Баку, переночевали в двух разных номерах гостиницы и днем прибыли в Ширван.

Утром Керри отправился в посольство. Там уже получили информацию о волнениях на аэродроме и теперь хотели от него объяснений. Керри отрицает все обвинения. В посольстве ему показали те самые фотографии, на которых он сидит в разных кафе за одним столиком с Гюзель. На одной он приобнимает ее. Чиновник отдела безопасности, Тейт Андерсон, вежливый молодой человек с хриплым вдумчивым голосом, с узким лицом и в ленноновских очках, не стал вдаваться в подробности, а с сочувствием предупредил, что проблем они не потерпят, и если конфликт продолжится, они вынуждены будут Керри отозвать.

«Нет, девочка с вами отправиться не сможет».

— У меня нет выхода, — заключает свой рассказ Керри и обхватывает себя руками.

Через несколько дней на автобусной станции в Сальянах остановились два нерейсовых «пазика», из них вышли люди с черными транспарантами и стали кричать, что нечестивые гяуры насилуют их дочерей. Часа через два они переместились ко входу в Ширван. Хашем, я и Аббас вышли к ним. Два предводителя, более коренастые на фоне изможденных парней, требовали выдать американца, впадая время от времени в истерику, начинали крутиться на месте и, заходясь криком, раскрывать вверх ладони. В руках некоторых я заметил куски арматуры. Хашем шепнул Аббасу вызвать полицию. Приехали две патрульные машины. Тогда к полицейским вышел из автобуса Аль Акрам Абдулл и коротко с ними поговорил. Патруль отбыл восвояси.

Хашем подошел к мулле. Тот не стал с ним разговаривать и залез в автобус.

Хашем поднялся за ним, но скоро вышел ни с чем, вошел во двор.

— Пусть Ширван штурмуют, я их там всех передушу, — сказал Аббас.

— Сегодня же надо перевести Гюзель и Керри на Восточный кордон и устроить там круговую оборону. Сколько у тебя зарядов?

— Кило картечи, три кило дроби, сумка пороху.

— Мало. Илья, поедешь сейчас в город, на Азизбекова в «Охотнике и рыболове» возьмешь картечи пять кило, дроби десять, десять пачек крупной соли. Порох, пыжи и капсюли за мной. Дотащишь?

— Дотащу.

Вечером, еле живой, я сбросил рюкзак на Восточном кордоне и лег на теплую землю. Скоро примчался Ильхан и забрал меня в Порт-Ильич, в дом Аббаса. Там, оказывается, произошло непредвиденное. Сона-ханум по-своему восприняла ситуацию с Керри и Гюзель. Она убедила девочку отправиться еще раз поговорить с отцом, так как без отцовского благословления жизнь ее ничего не стоит. Кто знал, что творится у Соны в голове! Я должен был помнить, что Гюзель еще ребенок. Сона, не спросившись мужа, поехала с Гюзель, но вернулась без нее.

Керри и Хашем отправились на нахалстрой, где едва сумели вырвать Гюзель из рук отца.

Тайман Агингир-заде, восемнадцать лет уже делящий со своими четырьмя братьями одну комнату — зимой, и одну крышу — летом, в эту неделю выторговал себе место на краю постели, потому что почему-то слишком часто стал бегать ночью в туалет. Мать по вечерам дает ему настой из сушеных пленок, снятых с куриных желудочков, а братья тихонько посмеиваются над ним, когда он, морщась от горечи, выпивает эту ядовито-желтую, как нездоровая моча, жидкость. Место на краю кровати ему стоило двух карт из эротической колоды — семерки треф и девятки пик.

Скоро свадьба второго по старшинству брата, Камала, и все разговоры перед сном — о его невесте, которую никто еще не видел. Братья шутят и живописуют ее то мрачной уродихой, то красавицей. В первом случае они воображают, что у нее волосатые лопатки или что на спине растут грибы. Во втором случае описания даются им трудней и без смеха. Камал то и дело вскакивает драться, но потом успокаивается и смеется вместе со всеми.

Ни у кого из братьев нет рабочих специальностей, кроме старшего брата, Ахмеда, который работает на автокране и кормит всю семью. Младшие братья учат Коран и недолюбливают Ахмеда. Но прилюдно преклоняются перед ним, заискивают, так как от него зависит, как скоро смогут братья накопить денег на женитьбу. Отец их умер четыре года назад, но только в прошлом году Ахмед выдал им деньги на установку ограды вокруг могилы. Тайман сам шлифовал камень для памятника, у него очень хорошо получается, на стройке он научился работать шлифмашиной, главное не усердствовать, не нажимать, и тогда плоскость сама идеально выйдет из-под диска.

Сегодня Тайман проснулся рано, ему снилась бубновая дама, он возил ее в горы на горячие источники и там смотрел, как она плывет под шалашом купальни в бассейне, полном горячего тумана, и после он целовал ее, но все время просыпался до того, как губы его касались ее кожи, и шел в туалет. После он взял в руки прут и стал хлестать ее нестерпимую наготу в воде… И вот он проснулся окончательно и соскочил вниз умыться и срочно мчаться в мечеть: Мулла-Абдул собирает сегодня парней бить американца. Он спрыгнул на дувал, пробежал по нему до пристройки, перелетел через нее и схватил из ящика молоток, бросил, вытянул кувалду и пулей рванулся на улицу. Он прибежал позже всех и вскочил в автобус, когда тот уже готов был к отправке. Мулла-Адулл закончил свою проповедь, и, сев на свободное сиденье, он успел вдохнуть, коснуться своей бороды и в поклоне примкнуть к общему хору шехиды: