Утром следующего дня на восточной стороне мы видели, как рыбаки тащили на берег невод. Улов был так велик, что с тяжестью невода не могли справиться, и женщины, которые также входили в эту, очевидно, семейную артель, вышвыривали кипящую меж обломков свай рыбу за хвосты на песок. Мужчины темно сидели на берегу с распахнутыми на груди рубахами, курили в кулак, поглядывали на женщин в платках и мокрых платьях, кто по пояс, кто по грудь в море борющихся с сетью. Берш, судак, кефаль и тяжеловесный, сбитый медный сазан — взлетали в воздух, некоторые тяжелые плюхались в воду, иные долетали до мужчин, они брали в руки живое, бьющееся серебро, и, щурясь от ниточек дыма, вившихся от окурка в углу рта, сбрасывали на мокрый песок. Я вспомнил, как когда-то больше месяца у меня болело мясо на руке между указательным и большим пальцами, проткнутое спинным шипом сазана.

Я вспомнил этих летающих рыб, когда мы потом перевозили связки полыхавших хубар на лодке, распутывали, вышвыривали поверх волн, и они, чуть подмоченные, выбарахтывались на берег, отряхивались, прохаживались, отбегали от особенно долгой волны.

От сильных мозолистых лап хубар саднили ладони.

Хашем гнал их веслом, ногами вглубь острова.

Он не оглянулся, когда мы отплывали с последней ходки. Я сидел, скучал по хубарам и соображал, что заботы Хашема иного, чем у людей, порядка. Его не тревожат потери одной-двух — десятка хубар, его не трогает та или иная отдельная птица. И он не испытывает привязанности к конкретной особи, но воспринимает всю популяцию сразу, как общность. Он жизнь отдаст именно за общность, но не станет церемониться ради одной штуки. В этом был некий внечеловеческий смысл, новое действие, оправленное в мир, непривычное, казавшееся родом жестокости.

Вернувшись на стоянку, мы обнаружили, что Аббаса нет, он пропал вместе с автомобилем. Мы обошли берег, следы шин, вихляя, вывели на шоссе. Отчаявшись, на следующий день мы обнаружили фургон у полицейского участка в Бендер-Газэ. Полицейские (один сердитый и усатый, другой просто усатый с пиалой у колена, полной фиников), оторвавшись от нардов, сказали нам, что нашего товарища искусали собаки и сейчас он в больнице.

— Аббас. Аббас. Спишь? — позвал Хашем.

Аббас приоткрыл веко. Зрачок нас не нашел. Губы шевельнулись. Глаз снова закрылся.

Мы вышли. Врач сказал, что наложил пятьдесят семь швов, крови ушло прилично, добавил пол-литра, вена на ноге не задета, хоть собака целила в пах.

Пока Хашем разговаривал с щуплым, что-то медленно, почти незаметно жующим врачом, аккуратно причесанным на пробор, с тонкими лихими усиками над синей губой, я снова заглянул в палату. Еще не отошедший от наркоза, Аббас теперь сидел на постели, ничего не соображая и не замечая меня. Он медленно снял с себя простыню, задрал пижаму, рукав и стал осматривать вспухший синяк на локте с отметинами зубов, шишки от уколов на рыхлом бледном животе, на котором россыпь, созвездье родинок жило отдельной беззащитной жизнью. Треугольное широкоскулое лицо, загорелое дочерна, даже сейчас чуть надменно поднятый подбородок, теперь простоватый и все равно властный прищур непонимающих глаз. Сильный строй лица, не сокрушимый гримасами боли и несчастья. Я слышал запах йода. Аббас смотрел на меня, не узнавая, но протянул руку, показал величественно и жалобно: «смотри, как меня». Я вспомнил, как он пригласил нас на обед — егерей, вместе с ним прокапывавших мотыгами озерный канал, как мы вывалились из машины, долго мылись по очереди под шлангом, как, разувшись, робко толкаясь, подымались на веранду, где он уже сидел за столом, еще пахнущий крепко, широко потом; как Сона-ханум, накрывая на стол, ставила прежде всего тарелку мужу, а только потом гостям, беспричинно задерживалась подле него, медлила, вдыхала филигранными чуткими ноздрями запах мужа. А я слеп, когда видел, как Сона-ханум высится и поворачивается к плите, отклоняя тонкую, пошедшую винтом талию, и грудь ее плывет над перилами террасы, заслоняя и вновь открывая просвеченную листву виноградной лозы.

Аббаса мы забрали на четвертый день. Хашем в дороге дважды менял ему повязку, засыпал швы, раны левомицетином, который крошил при помощи домкрата меж листов записной книжки. Аббас терпел твердыми губами.

Расстрел соколов привел в Ширван спецназ. По возвращении с Ашур-аде мы все были арестованы. Нас держали в Баиловской тюрьме, пока шейхи не убрались восвояси и все не затихло. Правительство приняло решение закрыть Ширван, законсервировать его на несколько лет, до тех пор, пока вся история не забудется.

После разгрома Апшеронского полка Ширван опустел, никто нас не гнал, я остался с обезумевшим Хашемом на руках и с Терезой. Нас иногда навещал Аббас, привозил на мотоцикле хлеба, овощи, крупы. Навещал нас и Керри, но как-то слепо — он так и не понял, что Хашем болен и каково мне здесь с Терезой. Керри был поглощен своей новой жизнью, рассказывал о своей любви.

Тереза беспрестанно молилась, ухаживала за Хашемом во время приступов. Готовила еду. Мне тяжело было вместе с ними, и я уходил в Ширван.

Эверс приезжал — походил вокруг, но не сказал ничего. Я уже знал, что он закрыл въезд, контору и приказал намотать колючую проволоку на всю длину ограждений, прилегавших к трассе. Через несколько недель нас навестил Ильхан, сказал, что егеря все на стройках, редко кого видит.

Хашема жалко было до смерти.

Настроение его менялось часто. Чаще всего он был плавен и задумчив, глаза на мокром месте.

Я вынужден был с ним во всем соглашаться. Вот он вскакивает и идет в туалет, возвращается, плачет: «Я не должен ходить в туалет».

Вот он отказывается от пищи уже десять дней. Я кормлю его насильно жидкой манной кашей.

Мне страшно.

Однажды он бросился на меня с ножом. Я смотрю на него в упор, ожидая удара. Он передумывает и бросается на землю в конвульсиях.

И все один к одному — однажды ночью я услышал, как к Ширвану стекается отовсюду нефть. Я слышал, как она тяжко идет под страшным давлением в пластах, как пенится и закипает в местах сочения в ловушки.

Я еду в город, нахожу Роберта. Он увозит Терезу. Через несколько дней я обнаруживаю ее в степи. Роберт приезжает еще раз, и мы вместе отвозим ее в аэропорт. Я стою перед панорамным окном и смотрю, как они поднимаются по трапу в желтохвостый самолет «Люфтганзы», как Роберт обнимает ее за плечи, как она, вся сжавшись, льнет к нему, а он целует ее в волосы, как «Боинг-767» сходу, не приостановившись на рулежке, разбегается и круто тонет в пасмурном небе.