— Уже! — произнесла Беатриса, улыбаясь. — Самый пылкий любовник не мог бы так торопиться... Очевидно, вы хотите сообщить мне что-то важное, не так ли?

И г-жа де Рошфид уселась на кушетку, жестом пригласив Каллиста занять место с ней рядом. По случайности, должно быть предумышленной (ибо женщины обладают двумя родами памяти — памятью ангелов и памятью демонов), Беатриса благоухала теми же духами, которыми душилась в Туше во время встреч с Каллистом. Прикосновение ее платья, этот аромат, эти глаза, которые в полутемной комнате, казалось, вбирали в себя весь свет, свели Каллиста с ума. Несчастный вдруг почувствовал себя во власти того безумья, которое чуть было не стоило жизни Беатрисе; но на сей раз маркиза сидела на краю кушетки, а не над океаном; она поднялась и дернула сонетку, приложив пальчик к губам. Увидев этот жест, призывавший к благоразумию, Каллист овладел собой; он понял, что Беатриса отнюдь не имеет воинственных замыслов.

— Антуан, никого не принимать, меня нет дома, — сказала она старому слуге. — Подложите в камин дров. Вот видите, — с достоинством продолжала она, когда старик удалился, — я считаю вас своим другом, так не обращайтесь же со мной, как с любовницей. Я хочу сказать вам две важные вещи. Во-первых, глупо вечно спорить с чувствами любимого человека; а во-вторых, я не желаю больше принадлежать ни одному мужчине в мире; я верила, что я любима, что Конти — это Ридзио [56] , не связанный никакими узами, совершенно свободный, — и вот видите, куда завело меня это роковое увлечение. Вы — другое дело, вы под охраной самого святого долга; у вас молодая, прелестная, любящая жена; наконец, у вас есть сын. Мне, да и вам, было бы непростительно это безумие...

— Дорогая моя Беатриса, все ваши доводы разрушит одно-единственное слово: я никогда никого, кроме вас, не любил, и меня женили вопреки моей воле.

— Да, мадемуазель де Туш сыграла с нами злую шутку, — сказала с улыбкой Беатриса.

В течение трех часов г-жа де Рошфид проповедовала Каллисту свои воззрения на супружество, предъявив ему страшный ультиматум — полностью отказаться от Сабины. Какие возможны иные гарантии, восклицала маркиза, в том страшном положении, в которое ее поставила любовь Каллиста? Впрочем, жертву, которую должна была принести Сабина, маркиза считала сущим пустяком. Она прекрасно знает Сабину!

— Она, дорогое мое дитя, принадлежит к числу женщин, которые в замужестве все те же, что и в девичестве. Она — слишком Гранлье, смуглая, как ее матушка-португалка, чтобы не сказать оранжевая, и костлявая — вся в отца! По правде говоря, ваша жена никогда не пропадет, этот младенец прекрасно может обойтись без помочей. Бедный Каллист, да разве вам такая жена нужна?.. Верно — у нее красивые глаза, но, бог мой, такие глаза встречаются на каждом шагу в Италии, в Испании, в Португалии. Не может быть женщина нежной при такой-то худобе! Не забывайте — Ева была блондинкой; брюнетки — дочери Адама, а блондинки — чада господни; сотворив мир, он воплотил в Еве свой самый сокровенный замысел.

В шесть часов Каллист в отчаянии взялся за шляпу.

— Да, иди, иди, бедный мой друг, не огорчай ее, ей будет так грустно обедать без тебя!..

Каллист остался. Он был еще очень молод, и было так легко управлять им, воздействуя на его слабости.

— Как, вы отважитесь пообедать со мной? — воскликнула с наигранным изумлением Беатриса. — Значит, моя скромная трапеза вас не пугает, и вы, оказывается, настолько независимы, что можете доставить мне огромную радость этим маленьким знаком внимания!

— Позвольте мне только написать несколько слов Сабине, — попросил Каллист, — а то она будет ждать меня до девяти часов.

— Что ж, пишите. Садитесь сюда, к письменному столу, — ответила Беатриса.

Она собственноручно зажгла свечи и поставила одну на стол, чтобы прочесть то, что написал Каллист.

— «Дорогая!» Значит, эта женщина вам все еще дорога? — произнесла она таким тоном, что Каллиста обдало ледяным холодом. — Идите, идите домой, обедайте с ней!

— Ложь! Фи, вы недостойны того, чтобы вас любила я или даже Сабина!.. Как вы, мужчины, всегда трусливы с нами! Идите же, сударь, обедайте с вашей «дорогой Сабиной».

Каллист, побледнев как мертвец, откинулся на спинку кресла. Бретонцы от природы наделены храбростью, и именно она-то и заставляет их упорствовать в трудных положениях. Молодой барон выпрямился, положил локоть на стол, уперся подбородком на руку и взглянул сверкающим взглядом на неумолимую Беатрису. Он был так прекрасен, что любая женщина юга или севера упала бы перед ним на колени со словами: «Владей мной!» Но Беатриса, рожденная на границе Нормандии и Бретани, принадлежала к породе Катеранов, — позор пробудил в ней жестокость франков и злость нормандцев: она жаждала отомстить за свое унижение и вот почему не пленилась очарованием Каллиста.

— Продиктуйте, что я должен написать, я повинуюсь, — произнес несчастный юноша. — Но зато...

— Хорошо, — ответила она, — ибо теперь ты снова будешь любить меня так, как любил в Геранде. Пиши: «Обедаю в гостях, не ждите меня».

— А дальше? — спросил Каллист; он решил, что воспоследует продолжение.

— Все. Подпишитесь. Прекрасно, — добавила она, бросаясь, как коршун, на письмо; на лице ее горела сдержанная радость, — сейчас я отошлю письмо с посыльным.

— А теперь... — вскричал Каллист, подымаясь с места со счастливым видом.