Шрифт:
Ород прошелся по верхней площадке огромной трехэтажной надстройки. Это была настоящая деревянная крепость, рубленная из ели. Она занимала почти всю палубу лоу-чуаня, оставляя узкие проходы вдоль бортов, а также корму и нос, откуда «росли» высокие мачты.
В каждом из этажей имелся ряд узких окон, запираемых щитами. Нынче щиты были подняты, пропуская вовнутрь свет и воздух. Но, если потребуется, их можно захлопнуть. И снова открыть, чтобы из тяжелых станковых арбалетов, напоминающих фроменские «скорпионы», обстрелять вражеский корабль.
На верхней площадке тоже есть чем угостить неприятеля – четыре катапульты дожидаются своего часа. Вот снаряды, а вот жаровни, где перед боем разводят огонь – прокаливать ядра или поджигать горшки с зажигательной смесью.
Ород боязливо подошел к самому краю, огражденному зубчатым парапетом – близость пучины пугала его. Он до дрожи боялся моря. Горные пропасти его не страшили, но эта бездна, эта ужасающая пучина… Каких кошмарных чудовищ скрывает обливная голубизна? Какой овеществленный ужас подымается с мрачных глубин? Нет, океан – не для кочевника!
Зачем-то он потрогал гладко оструганное бревно с громадным бронзовым наконечником, смахивающим на клык. Это не простое бревнышко, оно тут наподобие фроменского мостика-«корвуса». Только «корвус» затем нужен, чтобы упасть на палубу чужого корабля, закогтиться, и пускай бойцы с ревом ринутся на абордаж, а у ханьцев все наоборот – не любят они абордажных драк. И эти бревнышки, длиною в тридцать локтей, поднятые по три с каждого борта, именно для того и приспособлены, чтобы грянуть о палубу неприятеля и удерживать корабль на дистанции, не позволяя врагу броситься в бой. Зато со своей стороны можно вести обстрел, находясь в наилучшем положении – свысока, под защитой стен… Стреляй себе да стреляй.
Ород оскалился. Когда же наступит этот долгожданный, выстраданный момент?! Когда он испустит стон удовольствия, поражая проклятых фроменов?!
Глава 17,
из которой становится ясно, чем похищение по-синхальски отличается от похищения по-римски
Ветер упруго наседал с правого борта, выгибая жесткие паруса – ша-чуань шел с небольшим креном, зато вода так и журчала, расступаясь перед затупленным носом.
Солнце, воздух и океан сделали свое дело – Сергий и его команда загорели снаружи и совершенно успокоились внутри. Не было больше спешки, не от кого стало убегать, да и не числили они больше себя в беглецах – римляне возвращались домой, а ханьцы надеялись найти для себя новый дом.
В пути все передружились – драгоценное чувство товарищества испытывал каждый, ибо за плечами были опасности и тревоги, угрозы, пережитые, переборенные сообща. Они собрались вместе не по своей воле, судьба свела их по неизреченной, замысловатой логике провидения.
Сергий иной раз приходил в полнейшее изумление, наблюдая сцены корабельной жизни. Римский консул болтал с Чжугэ Ляном о драконах, мирно попивая чаек; сыновья доктора сидели втроем с Эдиком, обучая преторианца азам плетения снастей; Искандер вел нескончаемые беседы с «триадой», Тзана обучала кормчего латыни, ликторы ей подсказывали, а Гефестай по собственному желанию не отлучался от своей ненаглядной Давашфари.
Подобное состояние душ выглядело небывалым, тутошние реалии чрезвычайно редко сводили вместе представителей, по сути, различных цивилизаций. Запад с Востоком вместе…
На закате тринадцатого дня Сергий сменился с вахты и прошел на нос, где маячила одинокая фигура Юй Цзи. Благодушествуя, Лобанов брякнул:
– Как жизнь?
– Я радоваться, – выговорил кормчий. С трудом, но выговорил.
Изумленный Сергий нескоро пришел в себя, а когда вернулся туда, откуда вышел, сказал уважительно:
– А ты хороший ученик! И чему ты радуешься?
Юй Цзи покивал, напряженно вслушиваясь в чужую речь. Лицо его разгладилось, просветлело.
– Я мечтать, – измолвил он, – я хотеть. Очень-очень. Переплыть… это… – кормщик обвел рукою гаснущие горизонты.
– Океан, – подсказал Лобанов.
– Вспомнить! Да-да! Океан… Я хотеть… видеть, ходить, трогать… там! – Юй Цзи указал на запад. – Хотеть познавать… знать, сказать… нет… говорить люди там.
– Говорить с людьми.
– Да-да! Говорить с людьми… Я радоваться – мир большой, очень большой!
– Эт-точно… Я радоваться тоже.
А вокруг пластался океан, бесконечный и безмятежный. Он катил свои валы, как делал это миллиард лет назад, и будет катить еще миллиард зим и весен. Что ему искорка человеческой жизни? Вон, целая скорлупка с этими искорками, окрещенная «Чжэнь-дань», плывет над глубинами. Что стоит задуть искорки, затушить и принять в лоно пучины? А те все тлеют, все длят мгновения своих жизней, не задумываясь о тщете всего сущего, и о вечности, с которой сольются миг спустя…