Столь неизъяснимо ужасен был смысл этой речи, что на мгновение я лишился не только дара речи, но даже возможности дышать. Грудь моя тяжело вздымалась, голова плыла, волосы поднялись дыбом. Наконец усилием воли я вытолкнул из себя слова:

— Но вы же не собираетесь подвергнуть меня чудовищным — несказаннымужасам преждевременной ингумации?

Наморщив озадаченно лоб и явно не постигая сути сказанного, Нойендорф возразил:

— А вот я тебе покажу, что мы с тобой сделаем! — И, железной хваткой стиснув мою левую руку чуть пониже плеча, он отрывисто кивнул своему беззубому сообщнику. Тот немедля подошел ко мне с другой стороны и ухватил мою правуюруку. Так, под конвоем двух негодяев, меня бесцеремонно доставили к свежевырытой могиле и поставили на ее краю, в то время как третий участник этого до крайности омерзительного трио с дьявольским весельем созерцал эту сцену.

Обычные наши физические способности составляют лишь малую часть латентныхресурсов, и это со всей очевидностью проявляется в минуты крайней опасности. Столкнувшись с перспективой столь мучительной, столь чудовищнойагонии, я призвал себе на помощь каждую каплю таившихся во мне сил и с яростью тигра набросился на своих врагов. Но все мои усилия пропали даром. При первой же попытке сопротивления Нойендорф и его помощник еще крепче стиснули мои руки, и меня, вопящего, брыкающегося, извивающегося всем телом, неумолимо повлеки к краю разверстой бездны.

С мгновение я неустойчиво балансировал на краю, мои руки по-прежнему были сжаты словно металлическими тисками, а глаза при виде зияющей у моих ног ямы выкатились в пароксизме страха.

— Вздохни поглубже, сукин сын! — напутствовал меня Нойендорф, и одним решительным, резким движением он и его помощник выпустили мои руки и тут же столкнули меня вниз, в могилу.

Я упал на спину, сила удара вытолкнула вздох, только что с жадностью втянутый моими легкими. Ловя губами воздух, я озирался по сторонам, терзаясь страхом, но видел лишь троих палачей, склонившихся надо мной с одинаковым демоническим торжеством на лицах. Сжатое ужасом горло понапрасну пыталось исторгнуть крик боли и возмущения — Нойендорф, оглянувшись на вооруженного лопатой подручного, произнес два слова, от звука коих застыла не только кровь в жилах, но и мозг в моих костях:

— Засыпай его!

Быть похороненным заживо — можно ли представить себе участь более жалкую — более плачевную— более несчастную из всех, что выпадает на долю смертного рода? Без капли сомнения берусь утверждать, что никакая перспектива не причинит нам большего душевного (и даже телесного) расстройства, нежели преждевременное погребение. Одна мысль о подобной роковой ошибке приводит сердце в состояние мучительного и непереносимого страха, от какого отшатнется самое извращенное воображение. Нет ничего более пугающего на земле — нет ничего и вполовину столь страшного в подземных царствах ада.

Спешу добавить, что эти мои утверждения отнюдь не являются спекулятивными: они основаны на моем собственном знании, на личном, непосредственном опыте.

Едва Нойендорф произнес свой бесчеловечный приказ, как его опиравшийся на заступ подручный вонзил острие своего орудия в только что извлеченную из ямы грязь и начал с бесовской поспешностью засыпать дыру, на дне которой беспомощно распростерся я. Первые комья земли упали на мои стопы, вторая груда осыпалась на ноги, третья упала прямо мне на грудь. Осознание моего безнадежного положения все глубже проникало в самые потаенные уголки души, и я вновь решился предпринять попытку позвать на помощь. Губы мои раскрылись, пересохший от ужаса язык конвульсивно бился о зубы, но прежде, чем слабый крик успел вырваться из моих сдавленных легких, очередная порция грязи угодила мне в лицо, ноздри забил специфический запах сырой земли, я начал отплевываться, задыхаясь, и не мог сдержать кашель. Острое отчаяние — никакая другая катастрофа не вызвала бы у меня столь сильной реакции — пронзило все мое существо, и кровь сильным потоком прихлынула к сердцу.

Но в этой бездне злосчастья меня вдруг посетил благословенный херувим Упование,Надежда, обнаружившая себя громким, резонантными неизъяснимо прекрасным звуком. То был звук властного мужского голоса, отдававшего приказ с такой силой и уверенностью, что я мог отчетливо разобрать каждое слово даже сквозь грязь, только что обрушившуюся мне на уши и частично залепившую ушные раковины:

— Бросай лопату, желтопузый трусливый паразит, а то я пробью в тебе сквозную дыру быстрее, чем это сделала бы молния божья!

Голос принадлежал моему верному другу полковнику Крокетту, который неведомым мне провиденциальным промыслом божьим как раз вовремя прибыл на помощь! Словами не передать всю силу чувств, охвативших меня при столь благосклонном повороте событий. Лишь те, кто был осужден на жестокую, неописуемую казнь и в самый последний момент внезапно и непредвиденно помилованы и избавлены, могут вполне разделить то чувство, коим грудь моя наполнилось при этом, как мне виделось, чудесномявлении.

Поспешно стряхнув грязь с лица и головы, я поморгал, чтобы очистить глаза, и устремил взгляд вверх. Прямо надо мной на краю разверстой могилы стоял вооруженный лопатой негодяй, который все еще сжимал в руках свое орудие, устремив взгляд в ту сторону, откуда доносились грозные команды полковника. И вновь прозвучал тот же громкий голос:

— Бросай свою копалку сию секунду, змея ползучая, пока сквозь твои ребра солнце не просвечивает! Разрази меня на месте, если я не разошелся похуже землетрусения!