— Три фута в глубину. А то и четыре, — ответил первый голос.

— Мелковата могилка, — проворчал Нойендорф. — Но для этого заморыша хватит.

Теперь причины моего похищения сделались абсолютно — кошмарно— очевидны. Меня безжалостно убьют и схоронят в безымянной могиле за городом, где даже мрачные улики преступления останутся вовеки ненайденными! Любезный читатель без труда вообразит, какие чувства породил во мне этот жестокий, этот нечеловеческийзамысел. Мои нервы, и без того до предела натянутые, не выдержали, и с моих дрожащих губ сорвалось исполненное ужаса стенание.

— Смотрите-ка! — Это восклицание принадлежало уже третьему голосу, столь же грозному, хотя и не сталь хриплому, как первые два. До ужаса ясно было, что я попал в лапы Нойендорфа и, по меньшей мере, еще двоих жестоких палачей.

— Вставай, сукин сын разнесчастный! — добавил третий бандит и нанес мне болезненный пинок по ребрам. — Подымайся!

Грубые руки схватили меня за левый локоть, решительно поставили на ноги и сорвали капюшон из рогожи с моей головы.

День с самого утра, когда я вышел из дому, был пасмурным, но даже к этому скудному серому свету глаза приспособились не сразу, после того как сетчатка на протяжении многих часов была лишена необходимых ей стимулов.Дедукция моя оказалась правильной: меня вывезли куда-то в сельскую местность, я находился на небольшой росчисти, по форме своей приближавшейся к квадрату и с трех сторон окруженной лиственным лесом. С четвертой стороны вздымался невысокий холм, на покатом склоне которого в блаженном неведении паслась тройка оседланных лошадей, по всей видимости принадлежавшая моим похитителям.

В нескольких ярдах справа от меня стояла, опираясь на длинный деревянный черенок лопаты, фигура, в которой я сразу же узнал того косматого и неотесанного оборванца, с которым мне довелось обменяться несколькими резкими словами в приснопамятный день битвы Крокетта с Нойендорфом. У его ног зияла свежевырытая яма, чьи размеры не позволяли усомниться в ее предназначении: самодельная могила.

Нойендорф сидел прямо напротив, хладнокровно наблюдая за мной, словно с трона, с большого осколка скалы. Третий член банды, тот злодей, который столь бесцеремонно поднял меня на ноги, оставался у меня за спиной, и его лица я видеть не мог. Внезапно он ослабил хватку, подошел к Нойендорфу и обернулся ко мне с улыбкой, выражавшей поистине дьявольское веселье, а также открывавшей набор омерзительно темных зубов с двумя отсутствующими резцами наверху. То был второй из двух дурно воспитанных типов, с которыми я столкнулся в день битвы на пирсе.

— Он уже очнулся, Гансик, — сказал беззубый. — Перейдем к делу. — Его физиономия при этих словах вспыхнула необычайным волнением, маленькие глазки сладострастно заблестели, бледный язык принялся жадно облизывать губы.

Ганс еще мгновение молча созерцал меня, потом неторопливо поднялся со скалы, шагнул ко мне и прорычал:

— Почему бы и нет?

Смерть подступила вплотную. Бесславное погребение также казалось неизбежным. Возможно ли измыслить более жестокую, более невообразимуюучасть, нежели пасть жертвой хладнокровного убийцы и упокоиться в яме, наскоро отрытой посреди сельской глуши? Но как я мог предотвратить расправу? Руки мне связали за спиной, трое неумолимых злодеев окружали меня со всех сторон. Сопротивление и бегство казались равно невозможными.

Но втайне я дал себе обет: если суждено мне погибнуть такой смертью, по крайней мере, смерть моя будет достойна имени По!Я немедля претворил свою решимость в дело — выпрямился во весь рост, развернул плечи и заговорил, обращаясь к Нойендорфу, который как раз подошел ко мне вплотную:

— Можете меня застрелить, заколоть, удушить или прикончить любым иным способом, какой только изобретут ваши дьявольские ухищрения. Но вы, Ганс Нойендорф, не дождетесь, чтобы я дрогнул или попросил пощады, ибо в моей груди живет и дышит отважный, благородный и неукротимый дух моего героического деда, генерала Дэвида По!

Злодей, задетый за живое неотразимыми доводами сего дерзновенного монолога, схватил меня за манишку и заорал:

— Кто станет тебя резать, душить, пристреливать? Для рыбалки нужен живойчервяк. Понял, кто ты есть, дерьмо болтливое? Живой червяк — вот ты кто.

Реплика эта, произнесенная с типичной для Нойендорфа свирепостью, не могла не ободрить меня. Так, значит, меня не убьют! Однако чувство облегчения быстро рассеялось, когда другой отталкивающий тип — тот самый, который опирался на лопату, — оглядел меня и добавил с безумным смешком:

— Похороненный заживо червяк!

Чудовищный смысл этих слов обратил кровь в моих жилах в лед.

— Что… что вы имеете в виду? — осипшим голосом, с трудом выговорил я.

— Все просто, — ответил Нойендорф, скривив обезьяньи черты своего лица в гримасу торжествующей злобы. — Я хочу выманить этого теннессийского ублюдка сюда, где я смогу разделаться с ним один на один подальше от копов и публики. А ты — наживка, на которую я его поймаю. Мы тебя зароем в землю, дружок! Мой приятель Чарли Доусон уже отправился в отель Барнума сказать этому дерьмовому Крокетту, что ему следует поторопиться, коли он собирается откопать тебя живьем — тебя, жалкий дрожащий червячок!