Шрифт:
Иней хотел домой.
«Домой» у него теперь стало целых три: один дом – где мама и Шишов, второй – вот тут, где зеленая папкина палатка, а третий – в квартире бабы Зури, где жил Алик. Иней хотел к Алику. У Алика бы ему точно жилось хорошо. Не надо было бы прятаться, убегать, огрызаться, злиться. Вот это настоящий дом – когда не надо ничего такого делать. А когда надо – то это и не дом вовсе, одно название.
Иней придумывал истории про Алика и так в них верил сам, что почти всерьез писал Алику весточки. Ногтем на столе написал в ведьминой избушке, пока папа отстреливал мутантов на опушке леса. Честно говоря, до сих пор Иней не верил в мутантов. Алик объяснил ему когда-то, что мутантов и зомби придумали для прикола, чтобы кино снимать и игры делать. А вот оказалось, что правда. Но настоящие мутанты были очень страшные, кошмарные просто. Иней среди ночи просыпался с криком – ему снилось, как плетутся вдали по бурьяну сгорбленные, расслабленные какие-то фигуры, падают, сбитые пулями, и снова поднимаются и плетутся… Папа только посмеивался и перезаряжал ружье. Больше всего Иней боялся, что папа и ему предложит стрельнуть, а у Инея не хватит духу, и значит, он не мужик. Но папа не предложил, всех пострелял сам.
А потом они уехали в пустой город, где была ночь, и из этой ночи и города вдруг попали в другой город, живой, где был день. Иней не понимал, как так получилось, и только молча боялся. Он так искусал губы, что они никак не могли зажить и горели. И из города, где был день, они опять уехали в лес, в палатку.
Иней не знал, зачем они так мечутся. Папа говорил: «Пора!» – вставал и брал его за руку, и все менялось, мир менялся, становился еще страшнее, чем был. В одном из миров им пришлось бросить машину. Кажется, они от кого-то убегали. Иней один раз прямо спросил папу, от кого они бегут, но папа не ответил. Сказал: «Так надо, сын, поверь мне. Скоро поймешь». И все.
Иней верил папе. Он просто очень устал.
Теперь папа сидел в палатке и перебирал струны гитары. Он пел страшную песню, и пел ее сам себе. В ней звучала папина таинственная жизнь, его далекие печальные странствия и неведомые друзья. Очень взрослая была жизнь. Иней примерял ее на кино, и кино выходило интересное, а на самом деле получалось просто очень тоскливо. Иней старался не слушать, но все равно слышал. Как-то неловко было затыкать уши.
Там, где остров, заросший осокой, посреди безымянной реки,Полустерты эпохой далекой, проходили с боями полки.Вот зеленый цветущий пригорок – как солдат, в нем лежит пулемет…Здесь рассвет занимается споро и умытое солнце встает,Тихо тают ночные туманы, сладко пахнут цветы над рекой.Нам, недобрым, усталым и странным, хорошо отойти на покой.Набело выбелит снег виски.Выбери имя своей тоски.Ты послушай, отшельник, послушай, ввечеру над водой наклонясь,Как отводит косматую душу буреломов и осыпей князь,Как лисица выходит на зайца и ложится ночная роса.Может статься, тебе не приснятся этой ночью друзей голоса.Помнишь, старый, как мы поднимались к поднебесью, где искры звенят?Ни изъяна на синей эмали. Не печалься. Не помни меня.Лиц и поныне черты резки.Названо имя твоей тоски.Пусть иссохшие черные ели смоляную роняют слезу —Надо льдом, в снеговой колыбели теплой жилкою бьется лазурь.Там, где радуги, словно коровы, серебристую щиплют траву,Не имея ни хлеба, ни крова, я теперь беспечально живу.Светлый дуб гробовой доскиСкроет имя твоей тоски.Папа допел и выбрался из палатки. Он улыбался, но лицо его было грустным. Иней вздохнул.
– Ты как, мужик? – ласково спросил папа. – Устал?
– Ага, – признался Иней.
– Я тут решил: посидим-ка мы в лесу, отдохнем. Я тебя обещал на охоту взять. Пойдешь охотиться?
Иней не ответил. Совсем недавно он так мечтал пойти с папой на охоту… Папа подошел и присел на корточки рядом с ним. Заглянул в глаза.
– Ну что ты? – спросил он встревоженно и виновато. – Прости меня, укатал я тебя совсем.
Иней снова вздохнул. Папа забеспокоился.
– Инька! – воскликнул он. – Да что с тобой? Разнюнился.
Иней вздохнул в третий раз, набрался смелости и сказал:
– Пап. Я домой хочу.
Ясень помрачнел.
– К Шишову? – спокойным голосом спросил он.
– Нет, – Иней кинул на него быстрый взгляд. – К Алику. Я по Алику соскучился.
Ясень моргнул, озадаченно нахмурился – и вдруг рассмеялся.
– Так что ж ты молчишь-то? – шутливо возмутился он, тиская сына за плечи. – Поехали к Алику!
Он встал и поманил Инея за собой. Иней недоуменно заморгал и слез с бревна. Не то чтобы ему хотелось новых приключений, но раз папа обещал к Алику… Они обогнули колючую купу елочек, проломились через малинник, влезли на холм и там нашли (Иней так и вытаращился) двух сказочно красивых вороных лошадей в блестящей, будто золотой, сбруе. Лошади храпели и косились на них огненными глазами.
– Я обещал, что научу тебя на лошади ездить? – бодро напомнил Ясень.
– Обещал… – уронил Иней и остался стоять с открытым ртом.
Кони были – как чудо. Настоящее чудо, доброе, не то что гнилые избушки и черные города. Против таких чудес Иней ничего не имел. А если на этом чуде им предстояло ехать к Алику… Иней вообразил, как они подъезжают к Алику верхом, такие, такие… сверкающие, и Алик изумленно вскидывает брови, и ласково смеется, и говорит ему: «Ну ты даешь, Толстый!..» Иней расплылся в счастливой улыбке.
Папа потрепал его по бритой макушке.
– Ну что, – спросил, – который больше нравится?
– Оба, – очарованно признался Иней.
– Их зовут Этигэл и Шонхор, – сказал папа.
Имена оказались тоже сказочные, под стать коням. Иней восторженно закатил глаза.
– Этигэл – значит, Надежный, – продолжал папа, отвязывая поводья. – Он спокойный и добрый, будет твой. Иди-ка сюда, подсажу.
Иней тихо пискнул, оказавшись в седле, и намертво вцепился в луку. Было очень высоко. Теперь папа смотрел на него снизу вверх, довольный, сверкал зубами в улыбке и откровенно любовался на сына. Этигэл тряхнул гордой головой, фыркнул, и Иней снова пискнул – от ужаса. Конь переступил копытами, и Иней разом вспотел.