Быстро переодевшись в сценическое платье, и с помощью доморощенной гримерши уложив волосы в причудливую прическу, она принялась наблюдать в щелочку кулис за разворачивающимся действием. Уже через несколько минут все стало ясно — более бездарного спектакля Юльке видеть не доводилось. Ни в одной из жизней.

Режиссером Тертышный был неплохим, можно даже сказать талантливым, но вот сценарист из него получился никудышный. Бездарный. Приторная мелодрама с унылым вялотекущим сюжетом и глупыми напыщенными репликами в устах актеров оказала на публику усыпляющее действие. Дамы лениво отгоняли вездесущих мух цветными веерами, украдкой позевывая и сонно хлопая ресничками, а их кавалеры к середине первого акта громким шепотом принялись обсуждать виды на урожай и сводки с фронтов русско-турецкой войны. Разве что свиста с галерки не наблюдалось. Надо полагать за отсутствием оной. Провал был полным.

Словно в тумане, следуя подсказкам суфлера из «ракушки», отыграв свою роль, Юлька с трудом дождалась антракта. Занавес опустился под аккомпанемент разочарованного гула. На режиссера жалко было смотреть. Он даже руки не заламывал — просто ходил по сцене с потерянным видом, шаркая ногами по дощатому настилу, натыкаясь на серые булыжники и не обращая внимания на испуганно скучившуюся в углу актерскую труппу.

— Не убивайся ты так, Василь Михалыч. — Юлька легонько щелкнула по поникшему плечу режиссера, стряхивая невидимую пылинку. — Жизнь-то на этом не кончилась.

Тертышный поднял на нее страдальческий взгляд и несчастным голосом произнес:

— Что ты понимаешь в этом? Для меня — это жизнь… — он обвел сцену дрожащей рукой. — А все что там, за кулисами… нескончаемый пресный театр с бездарными актерами.

— Возьмешь новую пьесу, прорепетируем.

— Да кто ж после такого ко мне приедет? — обреченно помотав головой, режиссер тихонько всхлипнул. — Дня не пройдет, как вся губерния смеяться будет.

Гнетущая тишина повисла над сценой. Молчали актеры, судорожно икал в кулак суфлер, лишь мухи беззаботно жужжали, да заблудившийся шмель басовито гудел с едва заметными нотками недовольства. Тоже, видать, не пришелся по нраву спектакль.

— Отпускную дашь? Вопрос прозвучал резко, как щелчок пастушьего кнута.

— Ась? — беспомощно захлопал глазами барин.

— Побожись, что дашь вольную… спасу я тебе премьеру.

Под требовательным, спокойным взглядом своей будущей примы режиссер невольно поежился.

«А вдруг не врет?» — искорка безумной надежды затлела во мраке угасающей души. — «Вдруг чудо явит неземное?». Мысли путались в голове, судорожно цепляясь за призрачный шанс.

— Все, что пожелаешь! — глотая слова, хрипло выдавил он и размашисто перекрестился: — Перед Христом-Богом клянусь!

— Ну, смотри, барин! — с сомнением протянула Юлька.

— Слово дворянина! — уже твердо ответил Тертышный. — А что ты задумала?

— Фроська! — оставив без внимания вопрос, она поманила пальчиком главную героиню провальной постановки. — Живо отыщи мне скомороший наряд… — и вполголоса добавила: — Ну, Анька, не подведи — текст за тобой. С остальным сама управлюсь.

Когда занавес поднялся перед почтенной публикой стоял самый настоящий скоморох: в широкой рубахе, таких же широких штанах, заправленных в сапоги, в залихватски сдвинутом набекрень колпаке и обаятельной улыбке до ушей. Дождавшись тишины, он негромко начал:

Гости примолкли, обмениваясь недоумевающими взглядами. Невесомый шепоток удивления падающей листвой зашелестел по зрительному залу.

Сняв с головы шутовской колпак, скоморох весело тряхнул головой, рассыпая по плечам черную гриву непокорных волос, и лукаво прищурил бездонно-синие глаза. Голос поменялся, став хриплым, брюзгливым.

Публика притихла. Скоморох неуловимо преображался, в мгновенье ока сменяя образ. Царь, стрелец, посол, нянька, генерал, Маруся.

Через четверть часа раздался чей-то робкий смешок. Следом еще один, такой же несмелый.

Царь

Посол

Царь