— Ты хочешь поделиться с ним тайным знанием?! А ты не забыла, что вот такие вот, как он — люди — убили твоего брата?

— Орденцы, — поправил я.

— Люди, — упрямо повторил старик. Почти как эльф, плохо переносит род человеческий…

— Если бы он был жив — он бы одобрил мое решение, — голос прозвучал совсем уже твердо, и — полное ощущение, что между ними произошел поединок… взглядов?.. Во всяком случае, Этелред через некоторое время сдал позиции:

— Хорошо. Но ты еще не знаешь, сумеет ли он.

И тут мне стало попросту страшно — Ильмира направила свою Силу на меня, просвечивая насквозь.

Когда тебя изучают чародейским внутренним зрением, это вообще не слишком приятная процедура, а когда это зрение достигает такой концентрацией — это просто чувствуется кожей и внутренностями, не то что чародейским чутьем. Вообще-то у нас, Чародеев, такое просвечивание считается просто неэтичным… Хотя здесь не Орден, и я уже не орденец, и вообще, не лезь в чужой монастырь со своим уставом…

Но я такого терпеть не собирался, и вместо того, чтобы забиться в угол, как мне сразу того захотелось, направил свое зрение на Ильмиру — щенок, тявкающий на большого пса. Лучше б я этого не делал. То есть для меня получился кратковременный шок — скорей от того, что я не предполагал, что Сила может быть и такой. Хотя что я знаю о Силе? Я ж истребитель нежити, всего-то навсего, только тому и обучен…

Наверно, именно последнее соображение подтолкнуло меня к решению. Из того, что какое-то действие запрещено Орденом, еще ничего не следует. Гельда, например, тоже им запрещена, не говоря уж о Хельге.

— Ладно, Ильмира, я готов.

— Быстрый какой, — проворчал Этелред. Гельда — та прямо вздрогнула:

— Мик, а у тебя с головой все в порядке?

— Нет, наверно. Будь в порядке, мы б с тобой не связались.

— Мой народ в свое время такое использовал, — вмешался эльф. Ну, раз этим пользовались эльфы, значит, это Запределье имеет прямое отношение к боевым действиям…

— Значит, я смогу узнать что-то?

— Если сможешь отделить зерно от шелухи.

Потрясающе! Он со мной еще в загадки играет! Но на меня такие штучки действуют, как красная тряпка на быка.

Я повернулся к Ильмире:

— Я готов. Какие будут инструкции?

Она поднялась, нашарила связку каких-то корней на стене, отделила один и протянула мне:

— Это ты должен разжевать и проглотить.

Вот странность: она слепа, но никакой неуверенности в движениях, никакой неловкости. Грациозна, как камышовая кошка. Такое впечатление, что глаза ей и не нужны.

Я с сомнением уставился на крошечный шишковатый корешок, Гельда заглянула мне через плечо и тут же попыталась выхватить снадобье:

— Не вздумай!

Я заслонил корешок корпусом, поспешно отдернув руку:

— А что такое?

— Он еще спрашивает, — попыталась она воззвать к Хельгу. — Тащит в рот всякую гадость, а кому его потом хоронить?

— Ты целительница, Гельда, — в голосе Ильмиры прозвучала еле слышная нотка этакого полупрезрительного сожаления, — и твое дело — врачевать раны. Но любое новое знание — это новая рана, новая боль. И тебе потом придется лечить его, но уберечь его от таких ран тебе не дано.

Гельда надулась и замолчала, я посмотрел на эльфа, взглядом испрашивая совета, он демонстративно пожал плечами и отвернулся. Ясно, это мои проблемы. Ну что ж, буду решать их единственным доступным способом…

Я бросил корешок в рот и принялся тщательно жевать. При этом еле удержался от того, чтоб не выплюнуть эту дрянь, челюсти сразу свело. Хинин в сравнении с этим растением — пироженка! Кое-как, давясь, я проглотил эту адскую массу, кто-то, кажется, Хельг, сунул мне в руку кружку с вином, я благодарно кивнул и с рычанием припал к ней. После пары глотков мне перестало казаться, что мои глаза сейчас вылезут на лоб, а Ильмира обратилась ко мне:

— Теперь смотри в свой Камень.

Я кивнул и уставился на него. Похоже, начинает действовать…

Тело вдруг становится абсолютно невесомым, голова — легкой и ясной, вокруг разливается радостное жемчужное море, я чувствую себя совершенно прозрачным, всплыть на поверхность мне ничто не мешает, но только зачем? Вокруг что-то продолжают говорить, но голоса сливаются в сплошной белый шум. Ну и пусть их. Меня сейчас больше всего интересует мой Камень. Вот он, в руке у меня. Постепенно он разрастается, заполняет собой все, и свет играет на его гранях тепло и весело. Еще, кажется, чей-то козлиный тенор спел непонятную фразу, а потом Камень поглотил меня, и я погружаюсь в него.