Я лишь пожал плечами, еще не зная, что предпринять, но потом, пораскинув мозгами, выпалил:

– Да, побегу к ментам, но к американским.

– К той бабе, что ли?

– Ага. К той иллюзорной, темпераментной, занудной бабе. – И я с ухмылкой потянулся к телефону. – Нет ли у тебя под рукой номера телефона посольства США?

Юрий достал маленькую записную книжку в черном кожаном переплете, уже сплошь исписанную, с дополнительными листками, тоже исписанными телефонами и адресами, но уже не в алфавитном порядке, а где придется. Книжечка эта имела для него особую ценность, ничуть не меньшую, чем электронные записные книжки для граждан западных стран, а даже большую. Большую, потому что Юрий жил в закрытом обществе, в городе без телефонных справочников. Прожив десятилетия в условиях поголовной подозрительности и подавления личности, граждане бывшего Советского Союза боялись записывать в книжечки телефоны родственников, друзей и сослуживцев.

Юрий набрал номер на диске одного из телефонов и передал трубку мне.

– Да-да. Я хотел бы переговорить со специальным агентом Скотто. Габриэль Скотто… Да, да, из вашего министерства финансов. Из отдела СБФинП… А-а… Да, пожалуйста… А-а… Благодарю вас.

Юрий вопросительно посмотрел на меня.

– Что? Она уже улетела?

Я мрачно кивнул.

– Да, улетела назад в Вашингтон. Они дали ее телефон в Вашингтоне.

– Хорошо. Звони в Вашингтон. С моего телефона. А вообще-то лучше из моего дома. Нужно долго ждать, пока соединят с заграницей.

– Да знаю я наши порядки.

– Ты что, решил дальше не рыпаться? – насел на меня Юрий, заметив, что я скис.

– Пока только подумываю об этом. Смотри: работы у меня нет, жить негде. Какие-то люди пытаются меня угрохать. Может, лучше смотаться отсюда хоть на время?

– Имеешь в виду Америку?

– А почему бы и нет? Ездил же туда более сотни лет назад мой прадед? А я из России пока никуда не выезжал. Может, и мне пришло время прошвырнуться?

– А как уедешь-то? Только билет на самолет тянет побольше миллиона. Мало того, что ты бездомный и безработный – у тебя за душой и гроша ломаного нет.

– Нечего мне напоминать об этом. А про эти штуки ты забыл? – Я вытащил из чемодана ордена и медали Воронцова. – Они могли бы стать для меня не только билетом на поездку.

– Ты что, намерен загнать их?

– Появилась такая мыслишка.

– На сколько же они примерно потянут? Тысяч на тридцать?

– Долларов? – уточнил я.

– Да, на них можно вволю попутешествовать. – Юрий, задумавшись, разгладил пальцами усы. – А не вляпаешься еще в одну беду, если станешь их продавать?

– На черном рынке-то? Да их там с руками оторвут.

– Уверен, что оторвут, – ответил он как-то неодобрительно.

– Что ты хочешь сказать?

– Да ничего особенного.

– Давай, давай, договаривай. Я же знаю тебя. Ты видишь здесь что-то предосудительное.

– Да, вижу. Мысль продать ордена на черном рынке коробит меня. На тебя такое не похоже. Они ведь принадлежат Чуркиной. Я думал, что ты…

– А я и не спорю. Они, разумеется, принадлежат ей и только ей.

– Тогда ты просто обязан вернуть их.

– Я и верну, разве я говорил, что не верну? Я сказал лишь, что они могли бы стать для меня билетом на поездку.

Когда я подошел к квартире Чуркиной, на коврике перед дверью лежала газета. На звонок никто не вышел, я вернулся в вестибюль и устроился там в одном из больших кожаных кресел, стоявших по углам. Забавно – теперь они казались мне меньше, чем тридцать лег назад, но пахли все так же. Этот старинный запах будил воспоминания о давно минувших днях; горькие воспоминания – как уводили в тюрьму отца, как плакала и билась в истерике мать, как нас выставили из обжитой квартиры и мы скитались по родственникам, как обрушились на нас гонения.

Весь во власти прошлого, я не сразу заметил, что тяжелая парадная дверь распахнулась и в вестибюль влетели дети. Я встрепенулся. Вслед за ребятишками появилась Таня Чуркина с элегантным, бледно-голубым пластиковым пакетом в руках. Увидев меня, она вспыхнула, глаза у нее загорелись, и мне не нужно было объяснять, что она прочитала очерк в «Правде».

– У меня неплохие новости для вас, Таня. – Я вскочил, надеясь приглушить ее негодование, пока оно не выплеснулось наружу.

– Вымогательство?! Так мой отец, выходит, шантажист?! – с возмущением воскликнула она, проходя мимо меня, не задерживаясь и торопя детей к лифту. – Это ваши неплохие новости?!

– Да не писал я тот очерк. – Она будто приросла к месту и повернулась ко мне. – Там и словечка моего нет.

– Но вы ведь зачинатель всей этой грязи, – возразила она, резко нажимая кнопку вызова лифта. – Вам же предложили добыть папины ордена. Вы…

– И я их достал, – выпалил я.

Она дернулась и недоверчиво глянула на меня.

– Они у меня с собой, – пояснил я, приподнимая чемоданчик.

– Ой, как же это чудесно! – Глаза у нее радостно вспыхнули.

Спустился лифт, громыхая дверьми, принял нас четверых. В квартире Татьяна тут же отправила детей в их комнату, взяла у меня пакет и присела за обеденный стол. Секунду-другую колебалась, потом высыпала ордена и медали на белую полированную поверхность. Тускло замерцало золото наград и разноцветье орденских лент. Татьяна взяла в руки один из орденов, разгладила ленточку и осторожно положила назад. Затем взяла еще один орден и его положила рядом, затем еще один…