– И ты, сука, думал заплатить этим долг?

Я не сомневался, что он обозлится, если я напомню, что как журналист опубликовал некогда статью в поддержку таких же спортсменов, как и он, выжатых как лимон, а потом выброшенных из большого спорта. Нет, так говорить не стану, теперь я пишу совсем о другом и у меня нет иного выбора – нужно продолжать задуманную игру.

– Я деньги при себе не ношу. Я же не знал, что найду его здесь. Зачем рисковать, таская с собой крупную сумму?

Он лишь насмешливо рассмеялся и, сказав: «Увидишь его в другом месте», бросил на пол рубли и зашагал с моим бумажником к телефону.

Остальные крутые молодцы одним движением сдернули меня со стула, подтолкнули к дверям и с шутками-прибаутками вышвырнули на улицу. Я попытался удержаться на ногах, но не удержался на покрытых ледком плитах и растянулся на мостовой. Несколько секунд лежал, перебирая в уме, что же произошло у меня с этими списанными спортсменами, затем встал, отряхнулся и поплелся к ближней станции метро, на Кропоткинской. Это не моя родная линия, но с меня хватит на сегодня одного сеанса шоковой терапии.

С Кропоткинской я доехал до Лубянской площади, еще недавно называвшейся площадью Дзержинского, еще один переход – и я на своей линии метрополитена.

Колоннада высоких арок, витиевато закрученные медные светильники, настенные фрески, похожие на старинные, – все это мелькало передо мной в какой-то дымке.

Итак, вечер прошел впустую. Даже хуже, чем впустую. Итог – ни сигарет, ни бумажника, ни личных документов, ни денег. И никакой информации о том, что меня интересовало.

Поезд тронулся, свет в вагоне потускнел. Я немного пришел в себя и стал разглядывать попутчиков. Вот на одном кожаный пиджак. На другом кроссовки. Темные очки на третьем. Кто они? Рядовые граждане? Или шестерки-мафиози? А может, просто усталые работяги?

Да, Шевченко прав, хотя его правда мне не по душе. Москва сменила один режим беспредела на другой. Раньше мы боялись милиции, теперь страшимся угодить в лапы уголовников. Боимся самих себя.

Поезд подошел к моей станции почти в полночь. Совсем недавно я пахал носом тротуар у кафе «Сказка». Думал я сейчас о Вере: скоро кончается ее смена. Была бы она со мной, успокоила бы, полечила синяки и ссадины, пополнила бы пустую казну. Такая последовательность действий не обязательна, может быть и другой вариант.

Пока я плелся к дому, холодный северный ветер развеял смог, вместо него в небе повисла тонкая, клочковатая в просветах дымка. Улицы были пустынны, редкие дворники скребли метлами, да изредка мелькали юркие фургоны с зажженными фарами, напоминающими бутоны желтоватого хлопка, – они развозили товары.

Я дошел уже до угла, как вдруг из темного переулка выкатила легковая машина.

Отражение тусклого света подфарников мелькнуло на полированном переднем бампере. Отражение ли? На лакированной поверхности блестящего лимузина? И где? В Люблино, куда притаскиваются иногда грязные, пропыленные, неброские, выцветшие рухляди. Местным кителям не по карману не то что быстроходные мощные конфетки вроде «Вольво», но даже аварийные развалюхи.

Я ускорил шаг и перебежал на другую сторону мостовой, но автомашина уже надвигалась на меня. Что за машина? «Вольво», излюбленная марка московских уголовных авторитетов средней руки? Я припустился бежать. Машина тоже прибавила спорость и перерезала мне путь. И тут я совсем близко увидел водителя. Да это же он! Тот самый, в очках «Рей-Бан». Он так и не снимал их.

– Катков! – крикнул он из кабины, резко затормозив. – Подожди, Катков!

Ждать? Для чего? Чтобы еще получить пинок под зад? Я помчался что есть духу к перекрестку. Из машины выскочили два лба, тс, что были в «Сказке», и бросились за мной вдогонку. Я свернул на улицу, по обе стороны которой стояли дома с заколоченными окнами и закрытыми на ночь магазинами. Тут где-то близко должен быть переулок, я бежал прямо к нему пригнувшись, пока оба лба не добежали еще до угла. Сзади, совсем близко, шлепнулся камень. Переулок был такой узенький и темный, что я чуть было не проскочил его. Может, они проскочат?

Там, на Арбате, я и не думал угрожать им, но, видимо, чем-то задел их честолюбие. Почему они вдруг так обозлились? Может, они знают Баркина? Не конкурент ли он этой шайке? Не ведут ли они войну за сферы влияния с ребятами Баркина, выясняя, кто сильнее? А может, он уже покойник? Кровь у меня забурлила, память ожила, припомнилось сразу, как на меня устраивали облавы. Это профессиональные бойцовские псы, работающие не на мафию, а на КГБ. С ними связана не угроза в виде неглубокой могилы, а колючая проволока в зоне.

Громилы вроде бы проскочили мимо переулочка, но один из них вернулся, напряженно вглядываясь в темень. Сердце у меня упало в пятки. Я замер около груды кирпичей, затаив дыхание.

– Катков! – позвал он. – Катков, потолковать нужно!

О чем толковать? О том, как унести меня отсюда ногами вперед? Ну уж черта с два.

Громила неуверенно шагнул, покачиваясь влево и вправо, чтобы удержаться на ногах, затем повернулся кругом и поспешил прочь, отчего я свободно вздохнул.

Только я начал искать путь, чтобы выбраться из переулка, как услышал за собой мягкие шлепки кроссовок и шелест ткани. Да он же совсем рядом! И с другим мордоворотом! Две неуклюжие фигуры, отбрасывая длинные тени, неспешно приближались ко мне. Я ринулся вглубь переулка. Дорога вилась, словно змея, и нигде ни ответвлений, ни проходов на другие улицы. У некоторых служебных зданий двери из стали. Я попробовал плечом одну из них, но она даже не шелохнулась, так же вела себя следующая дверь и еще одна. Я лихорадочно вглядывался в темень. Перед последним зданием, поперек асфальтовой мостовой, вспыхнула бледно-красная полоса. Внезапно она стала зеленой. Вспышки неоновой рекламы? Или отблески светофора? Я помчался на свет и в самом конце переулка увидел перекресток со светофором. Мимо промчалась машина.