Я вернулся во временный склад и снова полез наверх, на площадку. С фонариком ориентироваться было легче, не то что с ключами. Я перебрал уже все ключи из первой связки и принялся за вторую, когда, казалось, очередной ключ подошел к замочной скважине, но он не хотел поворачиваться. Я его тряс и качал, крутил влево-вправо, но замок не поддавался. Тогда я решил испробовать оставшиеся ключи, и вот наконец-то один сдался – в замке резко щелкнул поворотный механизм, и он открылся.

Я оказался прав. Дверь вела в помещение, расположенное на чердаке зала Дворца конгрессов. Казино там больше не было, но все оставалось, как прежде: комната службы безопасности, площадки для наблюдения и двусторонние зеркала, с помощью которых когда-то следили за игорными столами, установленными внизу, в зале. Зеркала отражали бледный свет, бросая слабые блики на узкие подвесные мостики, тянущиеся по стенкам чердака. Перед одним зеркалом я присел на корточки. Такие зеркала обычно устанавливают ночью на крыши со стеклянными потолками и с их помощью просматривают нижние помещения. В зеркале отражался огромный зал внизу, он, похоже, был пустым. Неужто я пришел слишком поздно? Выходит, деньги уже разгрузили, перегрузили и снова куда-то увезли? Проклятье! Ведь не прошло еще и суток. Тягач и контейнер все еще здесь. Внутри у меня все заныло, но тут послышался приглушенный шаркающий звук. Я попробовал определить, откуда он исходит, и подошел к другой системе зеркал, установленных под углом в центре чердака. Прямо подо мной высилась целая гора пластиковых мешков, набитых под завязку пачками денег.

Другие двусторонние зеркала показали мне длинный ленточный транспортер, он-то при вращении ведущего колеса издавал этот резкий шаркающий звук. Не было никаких крупье, никаких биржевых боссов, никаких игроков с лихорадочным блеском в глазах. Были только усердные счетчики денег со счетными машинками и два вооруженных цепных пса: Рей-Бан, который зорко следил за всем; сидя на высокой табуретке с укороченным автоматом в руках, да телохранитель Рабиноу, тот самый, который обыскивал меня в лифте, нацепивший на себя широченный наплечный ремень с огромной кобурой, от подмышки до самого пояса.

Я потихоньку вытащил из кармана фотоаппарат: счетчик кадров показывал, что на съемки видов Гаваны с «Галифакса» я израсходовал всего четыре кадра из 36, и стал фотографировать отражения в зеркалах.

В одном зеркале виднелись столы, где открывали мешки и высыпали из них пачки денег. Там же разрывали кое-как скрученные бандажи и рассыпали банкноты – все как одна стодолларовые.

Другое зеркало стояло над группой автоматических счетных машин. Здесь купюры клали в длинный лоток, а с другого конца машины молниеносно выскакивали стандартные пачки денег.

Третье зеркало наглядно демонстрировало преимущество механизированного процесса над ручным трудом. Машины выравнивали купюры в пачках, равномерно сжимали их и заворачивали каждую пачку в широкий бумажный лист. В каждой увесистой пачке содержалось на глазок пятьсот стодолларовых банкнот – стало быть, пятьдесят тысяч долларов.

В четвертом зеркале можно было разглядеть конечную стадию процесса. На этом этапе двадцать пачек купюр – в два ряда по пять пачек в два слоя – укладывались в ровные, прямоугольные упаковки размером с большой атташе-кейс и плотно упаковывались в пластиковые пакеты, которые еще и запаивались. Затем такие пакеты с банкнотами на миллион долларов сбрасывались со стола на пол как обыкновенные строительные бетонные блоки.

Хотя оборудование работало вовсю и люди шуровали с головокружительной быстротой, конца их работы не было видно. Я выбился из сил, есть хотелось ужасно, было страшно, что меня вот-вот накроют, но я не торопился сматывать удочки. Затем, упрятав фотоаппарат в карман, я пошел по подвесным мосткам в комнату службы безопасности. Раньше отсюда недремлющие наблюдатели следили за шулерами и их пособниками из числа крупье и сообщали по телефону об их мошенничествах охранникам, несущим службу внизу, в зале. Чувствовалось, что в эту комнату никто не заглядывал, наверное, уже десятилетия. Видимо, более безопасного места во всей Гаване не сыскать. Я уж было хотел растянуться на пыльном диванчике, стоящем в комнате, как заметил телефон. Работает ли он? Меня вдруг охватило дикое желание позвонить Скотто, и я мысленно прокрутил разговор с ней.

– Привет! Догадайтесь, где я?

– Наверное, в руках какой-то жгучей, черноглазой латиноски?

– Ну что ж, я бы, конечно, не устоял, но в данный момент более точным было бы сказать, что я наблюдаю за любопытным зрелищем.

– Вы сидите на корточках и подглядываете в замочную скважину?

– Да нет, гораздо удобнее и интереснее. Я фотографирую посредством двусторонних зеркал…

– Катков!

– С чердака в казино при гостинице «Ривьера».

– Какого черта вы забрались туда?

– Смотрю, как азартные игроки подсчитывают свои выигрыши, перед тем как упаковать их и упрятать подальше.

Может, рискнуть и позвонить? Я поднял трубку – телефон не работал. Я опустился на диванчик, думая о Скотто и прислушиваясь к приглушенному шарканью счетных машин, работающих внизу. Последнее, что мне запомнилось при расставании со Скотто, был запах ее духов. Она такая статная, полноватая, с первого взгляда бесстыдная и нагловатая, но если к ней приглядеться попристальнее, оказывается, что она довольно привлекательна и даже приятна в общении. В общем, Скотто мне нравилась.

Не знаю, сколько часов я проспал на диване, но когда проснулся, машины внизу все еще продолжали щелкать и жужжать во всю мощь. На часах было пять утра. Чувствовал я себя прескверно. Собравшись с духом и силами, я пошел по навесным мосткам на наблюдательную площадку. Пачки долларов все еще лежали на столах, но гора мешков с деньгами уже исчезла – операция, судя по всему, близилась к завершению.

Теперь упаковки по миллиону долларов были уложены в два неодинаковых штабеля. Даже на глазок было видно, что один был выше другого раз в десять. Что-то подсказало мне, что теперь они разъедутся по разным направлениям. В маленьком штабеле – метра два в длину, полтора в ширину и полтора в высоту – насчитывалось сотни две упаковок. Учитывая, что всего было два миллиарда, а в одной упаковке содержался миллион долларов, то эта груда заключала в себе десять процентов от общей суммы, то есть двести миллионов долларов. По-видимому, эти деньги предназначались для кубинского правительства. Стало быть, оставалось еще девяносто процентов – 1800 упаковок, всего 1,8 миллиарда долларов, которые Рабиноу намеревался инвестировать в России.