— Откуда ты знаешь?

— Шаровые молнии живут очень мало — максимум, минуту. Главное, не шевелись и смотри. Будет красиво.

Шаровая молния умерла быстро и очень красиво. Сначала в красной сфере возникли темные, замысловато переплетенные нити. «Груша» напряглась, словно готовилась к самому главному выходу в своей жизни — на поверхности появились веселые язычки алого пламени, затем посыпались разноцветные икры. Молния зашипела и, вспыхнув, исчезла, растворилась в дожде.

— Может, теперь развяжешь меня?

— Ну, и как ты здесь оказалась, прекрасное дитя? — спросил я через минуту, когда освободил Ингу от шелкового шнура.

Она отряхнулась, словно мокрая голодная собака, окатив бисеринками брызг:

— Несколько часов сижу, представляешь? Привязали, гады.

— Неужели Март сподобился?

— Он, — кивнула она. — Ну и Боб, конечно, как же без него.

— А Злата?

— А что Злата? Пока жива девочка, но что-то подсказывает — недолго осталось. Будет следующей. Боб и так едва сдерживается. Достала она его, — без тени улыбки ответила Инга. — То плачет, то смеется, то вопросы глупые задает. Март зубами скрипит. Боб то и дело назад оглядывается, словно кто-то за ним по пятам идет. Совсем у мужиков крышу снесло. Ничего не соображают.

— Тебя-то за что?

— За все хорошее, — она спокойно и деловито растирала запястья, на которых отпечатались следы веревки. — Извини за болото, честное слово, не хотела. Вряд ли что-нибудь смогла бы сделать. Тут каждый за себя. Рада, что выкарабкался.

— О болоте знала?

— Знала, — она равнодушно кивнула и поежилась. — Холодно. Совсем задубела, пока тебя ждала. Можешь считать меня законченной сволочью, но почему-то была уверена, что ты оттуда выберешься.

— А ты, значит, ждала?

— Ну, должен же меня кто-то спасти! Ты, конечно, не принц на белом коне — так ведь и я не королева.

Я пропустил это замечание мимо ушей. На принца точно не тяну. И на его верного белого коня тоже. Что же касается королевского титула, то Инге он явно не светит. Даже если причесать и одеть в хорошие модные тряпки. В общем, квиты. Как поется в старой песне, вот и встретились два одиночества — чудовище и еще раз чудовище.

— Сколько еще идти? — я протянул ей теплую сухую куртку, и она благодарно ее надела, согреваясь.

— Километров десять, не меньше, — подумала Злата. — Дождь еще сутки будет лить.

— Придется найти укрытие, — я беспомощно оглянулся. — Хотя ума не приложу, где здесь можно спрятаться.

— Эх, вы, городские! Пойдем, покажу… — Злата лисой нырнула под широкие лапы ели.

Я последовал за ней.

Внутри оказалась сухая и уютная «пещерка».

— Слушай, а тут сухо.

— Еще бы! Здесь и костер можно разжечь.

Через десять минут мы лежали у небольшого костерка, сжигающего сухие еловые иголки.

— Теперь рассказывай, — потребовал я. — С самого начала.

Была у меня пациентка, которая больше всего на свете боялась предать своего мужа. И чем больше она боялась, тем чаще его предавала. Придет, бывало, ножки с порога раздвинет и начнет предавать. Завершилась история весьма печально. Однажды муж обо всем узнал и развелся с ней. Дамочка закончила дни в психушке — никак не могла понять, за что именно он на нее обиделся. Самое смешное, что на ее многочисленные измены мужику было совершенно наплевать. Другое дело, что в постели она слишком много болтала и, в основном, о коммерческих делах своего мужа. Одно дело, когда тебе наставляют рога, и совсем другое, если кто-то посягает на твою карьеру.

— О чем ты думаешь? — Инга согрелась и теперь жадно смотрела, как в котелке булькало странное варево из малиновых листьев и еловых иголок.

— О предательстве.

— Самое время, — невозмутимо кивнула она. — Это нормально. Нас обоих предали, так почему об этом не подумать под шум дождя?! У тебя осталось что-нибудь поесть?

— Плитка шоколада.

— Какая я молодец, что догадалась тебе ее положить! И с котелком угадала! Мой рюкзак эти сволочи забрали, сказали, что мне он больше не понадобиться. Не очень красиво с их стороны, как думаешь?

Она не переставала меня удивлять.

— Так что там с предательством? — спросила, наконец, Инга. — Есть какая-нибудь теория на этот счет?

— А какая здесь может быть теория? Когда нас предают, мы сильно переживаем. Потом, по прошествии времени, предаем других. Как бы в отместку. Но, на самом деле, только для того, чтобы почувствовать себя сильнее и выше тех, кто нас когда-то обидел.

— Хромает твоя теория, док, — Инга пригубила елово-малиновый коктейль. — Предать можно только близкого человека. Когда мы это делаем, то чаще всего не осознаем своего предательства. Мы говорим: «Я делаю это для твоего же блага, почему ты этого не понимаешь?!» или «Ты так и не понял, чего я хочу на самом деле!».