— Так Белтейн же, — оправдался я и указал на далекие струйки дыма.

Кайнвин оперлась на парапет рядом со мной. В ее золотых волосах белели цветы терна, и красота ее ничуть не поблекла с годами.

— Надо бы поговорить с Артуром насчет Гвидра, — промолвила она.

— Про брак с Морвенной? — уточнил я и помолчал, собираясь с мыслями. — Артур ныне такой неприветливый, — наконец выговорил я, — и как знать, может, он подыскал для Гвидра другую невесту?

— Может, и подыскал, — невозмутимо отозвалась Кайнвин. — В таком случае придется найти для Морвенны кого-то другого.

— Кого же?

— Вот об этом я и прошу тебя подумать, когда протрезвеешь, — откликнулась Кайнвин. — Как насчет кого-нибудь из мальчиков Кулуха? — Она вгляделась в вечерние тени у подножия холма Дун Карик. Там внизу по склону густо росли кусты, и под сенью листвы усердствовала влюбленная парочка.

— Это Морфудд, — опознала Кайнвин.

— Кто?

— Да Морфудд, — повторила Кайнвин, — девчонка с маслобойни. Никак еще один младенец на подходе. Вообще-то ей давно замуж пора. — Она вздохнула, не сводя глаз с горизонта. Надолго замолчала, а затем вдруг нахмурилась. — Тебе не кажется, что в этом году костров больше, чем в прошлом? — спросила она.

Я послушно поглядел вдаль, но, по чести говоря, все эти спирали дыма сейчас сливались для меня в одну.

— Возможно, — уклончиво ответил я. Но Кайнвин по-прежнему хмурилась.

— Может, это вообще не костры Белтейна.

— А что ж, как не костры? — отозвался я с пьяной убежденностью.

— Сигнальные огни, — предположила она. Потребовалось несколько минут, чтобы до меня дошел смысл ее слов — и тут я разом протрезвел. Меня по-прежнему мутило, но хмель развеялся. Я вгляделся в восточном направлении. С десяток дымовых струй пятнали небо, но две из них казались куда толще прочих — чересчур массивные для догорающих костров, зажженных вчера ночью и оставленных затухать на рассвете.

Внезапно к горлу подступила тошнота — я понял: это и впрямь сигнальные огни. Саксы не стали дожидаться праздника Эостре, они пришли на Белтейн. Они знали, что мы сложили сигнальные костры, но знали они и то, что на всех холмах Думнонии заполыхают костры Белтейна, и догадались, что мы, скорее всего, не заметим сигнальных огней промеж ритуальных костров. Враги нас провели. Мы пировали, мы напивались до беспамятства, а саксы между тем атаковали наши земли.

В Думнонию пришла война.

Я стоял во главе семидесяти испытанных воинов, а еще под моим командованием находилось сто десять юнцов, которых я вымуштровал за зиму. Эти сто восемьдесят человек составляли почти треть всех копейщиков Думнонии, но лишь шестнадцать из них были готовы выступить к рассвету. Остальные были либо мертвецки пьяны, либо так мучились похмельем, что не обращали внимания на мои пинки и проклятия. Мы с Иссой оттащили нескольких страдальцев к ручью и побросали их в ледяную воду, но особой пользы это не принесло. Мне оставалось только ждать, пока, час за часом, все больше воинов приходило в себя. В то утро два десятка трезвых саксов камня на камне от Дун Карика бы не оставили.

А сигнальные огни все пылали, извещая: саксы идут, — и меня терзало чувство вины: как же я подвел Артура! Позже я узнал, что едва ли не каждый воин в Думнонии тем утром был столь же беспомощен; и хотя сто двадцать воинов Саграмора остались трезвы и послушно отступали перед надвигающимися саксонскими полчищами, все остальные не стояли на ногах, их рвало, они хватали ртом воздух и жадно, как псы, глотали воду.

К полудню большинство моих людей приняли вертикальное положение, хотя и не все, но лишь немногие были готовы к долгому переходу. Мои доспехи, щит и боевые копья ехали на вьючной лошади, а десять мулов везли корзины со снедью: Кайнвин в спешке наполняла их все утро. Ей предстояло ждать в Дун Карике — либо победы, либо, скорее всего, послания, приказывающего ей бежать.

А спустя минуту-другую после полудня все разом изменилось.

С юга прискакал всадник на взмыленном коне. То был старший сын Кулуха, Эйнион: он загнал себя и коня чуть не до смерти в отчаянной попытке до нас добраться. Бедняга мешком свалился с седла.

— Господин, — прохрипел он, пошатнулся, удержался на ногах и коротко мне поклонился. Несколько мгновений Эйнион тяжело дышал, не в силах заговорить, а затем слова полились исступленным потоком: он так спешил доставить послание и так предвкушал драматический момент, что теперь нес сущую невнятицу. Понял я только то, что приехал он с юга и что саксы идут сюда.

Я подвел его к скамье перед домом и велел присесть.

— Добро пожаловать в Дун Карик, Эйнион ап Кулух, — официально поприветствовал его я, — а теперь расскажи все с самого начала.

— Саксы атаковали Дунум, господин, — выдохнул он. Итак, Гвиневера была права: саксы атаковали с юга. Они пришли из земли Кердика, что за Вентой, и уже далеко углубились в Думнонию. Дунум, наша крепость близ побережья, пала вчера на рассвете. Кулух, чем пожертвовать сотней воинов, предпочел оставить форт — и теперь отступал перед вражеским натиском. Юный Эйнион — коренастый, весь в отца, — горестно поглядел на меня снизу вверх.