— Значит, в Камланн, — порешил он, открывая глаза.

Эйнион, сын Кулуха, взял верховую лошадь и поскакал на восток к Саграмору. Он вез новый приказ: Саграмору было велено отыскать лодки и отплыть на юг, в Арморику. Эйнион известит нумидийца, что мы взойдем на корабль в Камланне и надеемся встретиться с ним уже на побережье Броселианда. Никакой битвы с Мордредом не предвидится, равно как и коронации на Кар Кадарне: только позорное бегство за море.

Эйнион умчался, а мы усадили Артура-баха и крошку Серену на одного из мулов, второго нагрузили оружием и доспехами и побрели на юг. Артур знал: Мордред уже обнаружил, что мы бежали из Силурии, и думнонийская армия наверняка пустилась в обратный путь. Воинство Нимуэ, конечно же, увязалось за Мордредом. Причем движутся враги по накатанной римской дороге, а у нас впереди — мили и мили холмистой местности. Так что стоило поторопиться.

Мы и поторапливались, но холмы были крутыми, путь долгим, а Кайнвин все еще слаба; мулы плелись шагом, а Кулух хромал со времен той давешней битвы с Эллой под Лондоном. Так что продвигались мы крайне медленно, но Артур словно бы примирился со своей судьбой.

— Мордред не будет знать, где нас искать, — утешался он.

— А Нимуэ, возможно, и будет, — возразил я. — Как знать, не вытянула ли она под конец из Мерлина всю подноготную?

Артур долго молчал. Мы шли через лес: деревья стояли в нежной зеленой дымке, и ярко синели колокольчики.

— Знаешь, что мне следует сделать? — промолвил наконец он. — Надо бы отыскать глубокий колодец, бросить туда Экскалибур и завалить его камнями, чтобы никто и никогда не сыскал меча отныне и до конца света.

— Так за чем же дело стало, господин?

Артур улыбнулся и тронул рукоять Экскалибура.

— Я к нему привык. Я не расстанусь с Экскалибуром до тех пор, пока в нем нуждаюсь. Но если понадобится, я его спрячу, не сомневайся. Не сейчас, впрочем. — Артур задумчиво побрел дальше. — Ты на меня сердишься? — спросил он после долгой паузы.

— На тебя? С какой стати?

Он широким жестом обвел всю Думнонию, весь этот злополучный край — такой нарядный в весеннем убранстве из цветов и молодой листвы.

— Если бы я остался здесь, Дерфель, — с сожалением промолвил Артур, — если бы я не отдал Мордреду власть, ничего подобного не произошло бы.

— Но кто же знал, что Мордред окажется неплохим солдатом? — спросил я. — И соберет целую армию?

— Верно, — признал Артур. — Когда я соглашался на требование Мэурига, я рассчитывал, что Мордред так и загнется в Дурноварии. Думал, подонок упьется до смерти или поцапается с кем-нибудь и получит нож в спину. — Артур покачал головой. — Не годился он в короли, но был ли у меня выбор? Я дал клятву Утеру.

Ну да, конечно, в этом-то все и дело. Мне вспомнился высокий совет, последний в Британии, когда Утер измыслил пресловутую клятву, дабы возвести Мордреда на трон. Утер в ту пору был стариком, тучным, недужным, на грани смерти, а я был ребенком и мечтал лишь о том, чтобы в один прекрасный день сделаться копейщиком. Сколько же воды с тех пор утекло! Нимуэ была мне подругой в те дни.

— А ведь Утер даже не хотел видеть тебя в числе приносящих клятву, — напомнил я.

— Вот и мне так казалось, — отозвался Артур, — да только я все равно поклялся. А клятва — это клятва, и если мы сознательно ее нарушаем, так, значит, упраздняем верность и честь. — В нашем мире больше клятв нарушено, чем сдержано, подумал я, но вслух этого не сказал. Собственные клятвы Артур всегда старался сдержать и тем утешался. Он внезапно улыбнулся, и я понял: мысли его обратились на предметы более отрадные. — Давным-давно, — поведал он мне, — видел я в Броселианде участок земли. Долинка спускалась к южному побережью; помню, там еще ручей журчал и березы росли, и я подумал: что за славное местечко, чтобы построить дом — а заодно и жизнь.

Я рассмеялся. Даже сейчас мечтал Артур все о том же, о чем и всегда: о доме, о земельном наделе и чтобы друзья были рядом. Дворцов он никогда не жаловал, и власть его не радовала; вот искусство войны он и впрямь любил, что правда, то правда. Эту любовь Артур всегда отрицал, но в битве ему равных не было — с его-то быстрым умом и смертоносной мощью. Именно воинские заслуги снискали Артуру славу и позволили ему объединить бриттов и разбить саксов. Но его смиренное нежелание властвовать, и упрямая вера во врожденную доброту человеческую, и непоколебимая приверженность священным клятвам к добру не привели: все, чего он достиг, загубили сущие ничтожества.

— Бревенчатый дом, — вдохновенно рассуждал Артур, — и сводчатая галерея с колоннами смотрит на море… Гвиневера обожает море. А южный склон полого спускается к воде, так что усадьбу можно построить прямо над берегом, чтобы день и ночь слушать, как волны плещут о песок. А за домом, — продолжал он, — я поставлю новую кузню.

— Не надоело издеваться над металлом? — усмехнулся я.

– Ars longa, vita brevis, — небрежно отмахнулся он.

— Латынь? — догадался я. Он кивнул.

— Искусство долго, жизнь коротка. Я наловчусь, Дерфель. Слишком уж я нетерпелив: в этом моя беда. Я мысленно вижу форму металла и спешу ее воплотить, да только железо торопить нельзя. — Артур положил руку на мое перевязанное предплечье. — У нас с тобой впереди еще годы и годы, Дерфель.

— Я надеюсь, господин.

— Годы и годы, — промолвил он, — годы на то, чтобы мирно стариться, слушать песни да рассказывать истории.

— И мечтать о Британии? — спросил я.

— Мы хорошо ей послужили, — отозвался Артур, — а теперь пусть-ка Британия сама о себе позаботится.