16 марта Игнат Фокин уехал на VIII съезд партии и вернулся домой тяжело больным: заразился сыпным тифом. Лежа в больнице, он рассказывал товарищам о съезде, о Ленине.

Пришли к нему и Александр с Митей.

Фокин лежал слабый, худой, словно высушенный болезнью. Иногда он, забываясь, что-то невнятно бормотал. Рядом сидела жена, не выпускала его руки. Доктор сказал, — и об этом знали в городе все, — сдает сердце, сердце слабеет.

Братья долго сидели у постели, молчали. Вдруг Фокин открыл глаза, ясно посмотрел на них и улыбнулся.

— Вот, все теперь определилось, — сказал он, чуть шевеля губами, — насчет середняка... Расскажите Семену... Панкову. Съезд все решил... Ленин говорил о деревне...

— Помолчи, Игнат, — склонилась над ним Аграфена Федоровна, — тебе нужно беречь силы.

— Как же, — запротестовал Игнат, — о Ленине ведь нужно рассказать! — На миг забылся. А потом посмотрел на жену и неожиданно пошутил: — Грунюшка, если когда-нибудь захочешь развестись со мной... будешь искать предлог... скажи что-нибудь плохое... о Ленине... вот мы сразу и разведемся... — и улыбнулся ей.

Когда у открытой могилы Игната Фокина говорили речи, Митя плакал, не стыдясь, как плакали, не стыдясь, вокруг все. Говорили люди, которые знали его близко или видели издалека, называли дорогим, чутким, стойким.

В молчании стояли полки 3-й Орловской бригады, перед которыми еще так недавно выступал Фокин. Вот вышел товарищ Фокина Григорий Панков, старший брат комиссара полка Семена Панкова. Недавно Григорий потерял жену: она умерла от чахотки. С мертвенно-белым лицом, поминутно облизывая сухие, синие губы, он начал:

— Кто поймет, какая дружба связывала нас с ним, какие годы!.. — Он замолчал, и гулкая тишина повисла вокруг, — И вот мы потеряли... Я потерял... У меня теперь не осталось самых близких... — Григорий снова замолчал и беззвучно затрясся, и никто не решался к нему подойти. Но он все же справился с собой и сказал то, что хотел: — Тут называют его Игнат Иванович. Нам больно это слышать. Для нас он навсегда останется, как в годы подполья, товарищем Игнатом. Запомните и вы его так. Товарищ Игнат! Пусть он останется вашим товарищем в самых тяжелых испытаниях, которые нам предстоят. Пусть он будет в вашем сердце и тогда, когда мы построим всемирный коммунизм!

Через две недели, в середине мая, Митя вместе с 3-й бригадой отправился на Восточный фронт.

Батальон — несколько сотен измотанных, пятые сутки не спавших, плохо вооруженных людей, — растянутый в тонкую цепочку, с неимоверным трудом выдержал одну за другой две отчаянные атаки белых.

Противник отошел уже в сумерках.

Ложбинка, в которой лежал Митя, за этот трудный день была им обжита до последнего стебелька, пропахшего порохом, согретого и примятого его телом. Казалось, кроме этой ложбинки, да кучки патронов под рукой на расстеленном носовом платке, никогда в жизни ничего больше у него не было и не будет...

Только когда сзади затарахтела полевая кухня и раздалось позвякивание котелков и ложек, Митя понял, что можно наконец опустить голову щекой на землю, разжать ладонь, приварившуюся к ложу винтовки, вытянуть замлевшую руку.

Вся степь перед ним до самых холмов, за которыми стоял враг, заполнилась туманом. Он перевел уставшие глаза на высокое небо — половина его была еще добела раскалена дневным зноем, но другая половина уже остывала, багровея и темнея. В глазах все еще копошились черные фигурки, перебегающие по степи, поблескивали штыки атакующих офицерских рот, и от неестественной, необъятной тишины было тяжело до боли в ушах...

Проснулся он от оглушительного металлического скрежета. Возле самой его головы полевая мышка царапала по котелку. Митя мгновенно ощутил сосущий голод и ругнул себя за то, что проспал ужин.

— Чего стараешься, пусто там, — тихо сказал он, и мышка сразу присела, сжалась в комочек, вытянула вверх подрагивающую острую мордочку.

— Съешь кашу-то, ведь с салом, — произнес знакомый голос.

Митя повернулся. Васька Рыжий лежал рядом, курил. Митя заглянул в котелок.

— Ты принес?

— Эге, — лениво протянул Рыжий, — вижу, проспишь...

Митя с аппетитом съел холодную кашу, долго выскребал остатки.

Несколько минут они лежали рядом молча. Потом Митя сказал, не глядя на Василия:

— Сын подрос — не узнаешь.

Василий не ответил, но Митя знал, что он ждал от него слов о сыне и сейчас блаженно улыбается в темноте.

Впереди послышались движение, невнятный говор. Митя насторожился, поднял голову.

— Беляки своих подбирают, — не пошевельнувшись, отозвался Василий.