Шрифт:
– Да, брат, – протянул Савельев. – Огорчил ты меня. Тем более в такой день.
– Ну, ладно тебе! – сказал Мишин. – Что это мы с тобой, в самом деле. Да мало ли на свете злых и некрасивых баб?
– Нет, – сказал Савельев твердо. – Она одна такая.
– Да, – сказал Мишин и вздохнул. – Это верно.
ГОЛОД
Дорогой С.!
Спасибо Вам за одолженные две тысячи рублей, они мне очень пригодились. Но я их не отдам, простите. Или прости? Мы всегда были на «вы», кроме одного вечера в Яропольце, помнишь? Двадцать два года назад. Конференция, банкет, все перепились, и я затащила тебя в свой номер. Ты, конечно, подумал – пьяная разгульная бабенка, а я любила тебя, и это была лучшая ночь в моей жизни. Моя жизнь протекла отдельно от любви, в жизни была работа и много всякого, а в любви был только ты. Я боялась после той ночи, что ты начнешь меня использовать. По работе, например, или в трудную минуту будешь искать у меня утешение и быструю постель. Но вышло еще хуже. Ты мне даже глазами не показал наутро и вообще потом, что ты помнишь нашу ночь. Может быть, ты на самом деле забыл?
Я не отдам тебе долг, потому что не с чего. Пенсии едва хватает на квартплату и самую простую еду, не говоря о лекарствах. Я совсем одна, никого нет. Я продавала все, что было в доме, за что могли дать хоть десять рублей. Остались книги, никому не нужные советские романы, позавчера я стояла с ними у метро, никто не взял, и я их принесла назад.
А вчера я бродила вокруг нашего института и увидела тебя. Спасибо, что ты меня узнал, спасибо, что так легко одолжил мне две тысячи рублей.
Мне просто захотелось поесть. Досыта и вкусно, первый раз за много лет. Сегодня рано утром я пошла в магазин, купила хороший кусок мягкого мяса, настоящую вырезку. Еще купила всяких овощей, и зелень, и молодую картошку, немного, и три мандарина, и одну грушу, и батон свежего темного хлеба, и кусочек голубого сыра на десерт, и пирожное в прозрачной коробочке на сладкое, и баночку сметаны для салата, и сливочное масло для жарки, и пачку хорошего черного чая, и сахару тоже, и еще осталось рублей пятьсот, и я, пропадай все на свете, купила бутылку красного французского вина за четыреста тридцать. Безумие, конечно, но напоследок можно.
Я приготовила настоящий праздничный ужин, накрыла на стол и медленно ела, вспоминая тебя и наслаждаясь тобою. Это сочное, упругое, вкуснейшее, тающее во рту мясо – это был ты, и острый ароматный сыр был ты, и сладкие ягоды на пирожном были твоей сладостью, и красный сок вина был тобою; я как будто причащалась твоей плотью и кровью, и ты входил в меня, заполнял меня собою и впитывался в меня изнутри, и это было почти так же, как в ту ночь на конференции в Яропольце.
Спасибо тебе, любимый.
Вот я вымыла посуду и снесла остатки кошкам во двор.
Мне пора. Мне завтра семьдесят. Тебе еще нет пятидесяти.
Я буду ждать тебя. Но только не торопись. М.
Дописав письмо, она подошла к окну. Раскрыла узкую боковую створку, посмотрела вниз. Девятый этаж. Она поставила ногу на подоконник.
Зазвонил телефон.
ПОДШУТИЛ
В восемьдесят пятом году я вдруг решил бросить курить.
Бросил. Но продержался недели полторы.
В те самые дни я оформлялся в Болгарию.
Проводился там советско-болгарский семинар по драматургии. Меня туда записали, потому что в Софии как раз ставилась моя пьеса.
Итак, оформлялся я в Болгарию. То есть ходил по разным инстанциям, собирал подписи на характеристику, потом в райком на выездную комиссию и все такое.
Со мной вместе оформлялся еще один драматург. Старше меня лет на десять или даже больше. Тихий такой человек. Худой и прокуренный. Мы с ним вместе ходили по этим инстанциям. И все время выходили покурить.
И вот я возьми да и брось курить. Резко. Вчера курил, а сегодня – все, завязано.
Он мне говорит:
– Пойдем покурим.
– Да нет, я не курю.
– Как это? – говорит он. – Ты что?
– А что тут такого? – говорю. – Я некурящий.
Он вдруг как закричит:
– Что ты из меня дурака делаешь? Ты же вчера со мной курил вот на этом крылечке! Хочешь сказать, что я совсем уже псих?
– Не волнуйся, – говорю, – успокойся, при чем тут псих. Ну, спутал меня с кем-то, бывает. Мы ж с тобой только три дня знакомы. А я никогда не курил, вот поверишь ли, даже не пробовал ни разу.
Он сначала смотрел на меня с подозрением, но потом успокоился. Тем более что мы еще два раза встречались, и я в те разы не курил. Бросал, я же говорю.
Оформили мы все документы, разошлись. Лететь через две недели.
За это время я так замучился бросать курить, что плюнул и закурил снова.
Вот прилетели мы в Софию, вышли из аэропорта.
Он закуривает. Я к нему подхожу, достаю сигарету.
– Дай-ка огоньку, – говорю.
Беру у него из рук спички, чиркаю, закуриваю, затягиваюсь, отдаю коробок.
Он на меня смотрит и говорит шепотом:
– Ты же некурящий…
– Кто тебе сказал? – говорю.
– Ты сам сказал! – Он чуть не плачет. – Что никогда не курил, даже не пробовал!
– Бред какой-то, – говорю. – Как я мог такое сказать? Я, к твоему сведению, с двенадцати лет курю. Ты меня, наверное, спутал с кем-то.
Он посмотрел на меня беспомощно и болезненно. Помотал головой. Потер затылок.
– Странно, – говорит. – Как странно. Ладно, ерунда, прости.
– Что ты, что ты, – говорю. – Ерунда, бывает. Хлопаю его по плечу, смеюсь. Он тоже пытается смеяться.