Наохавшись и видя, что никто не обращает на него внимания (а предъявить для устыжения страшную рану или хотя бы синяк не удастся – нету!), Жар сел на прежнее место и вытащил из сумки завернутую в тряпку ковригу. Нетерпеливо, без ножа, отодрал большую краюху. Кисловато запахло свежим, тепленьким еще хлебом, купленным за пару монет у ехавшего на рынок пекаря; содержимое стоящих на телеге корзин вор учуял еще за полвешки.

– Альк, будешь?

– Не будет. – Крысолов ловко выхватил у вора хлеб, хотя путника никто не угощал. – У него от волнения всегда аппетит отшибает.

– Я не волнуюсь, – раздраженно соврал саврянин.

– Значит, будешь? – уточнил вор.

– Не буду. Не желаю с этим за одним столом есть.

– Так ведь нету никакого стола, – удивился Жар: в Ринтаре такого обычая не было.

– Ну за одной ковригой.

– Давай мы тебе с другого края отломим, если брезгуешь. А середину я могу съесть, – предложил вор.

Альк и сам понимал, что упрямиться глупо. Но он был чуть ли не единственным учеником в Пристани, которому без малейших усилий давались обрядовые посты перед промежуточными – и конечным – испытаниями. Желудок словно перемыкало, и ничего хорошего из принуждения не выходило.

– На, держи! – Жар все-таки всунул саврянину вторую краюху. Альк взял, чтоб только они с наставником отцепились, и, склонившись над ручьем, жадно напился из горсти – в горле почему-то сильно пересохло. Потом выплеснул старую воду из баклаги и стал наполнять ее заново.

– Помнишь притчу про двух мышек, упавших в кувшин со сливками? – иронично обратился Крысолов к Жару. – Одна сразу сдалась и утонула. А вторая упрямо барахталась, пока не взбила сливки в масло. Так вот, нашего Алька можно смело запускать в целую бочку!

– Конечно, – скривился белокосый. – Только почему-то никто не задумывается о дальнейшей судьбе этой мышки. Ведь масла вышло гораздо меньше, чем сливок, и взобраться по скользким стенкам она не смогла. А что сделает хозяин кувшина, поутру обнаружив в нем мышь? Либо сапогом раздавит, либо кошке бросит. Так что мораль у этой притчи: сколько ни барахтайся, а масло сожрет другой.

Альк угрюмо помолчал, а потом внезапно ухмыльнулся:

– Одно утешение.

Наставник заинтересованно поднял брови.

– За ночь мышка наверняка успела изрядно в эти сливки нагадить. – Саврянин прицепил баклагу к поясу и сунул в карман нетронутую краюху. – Поехали.

– Уже?! – застонал Жар, только-только разлегшийся на травке.

– А Вечном Доме отлежишься, – «ободряюще» пообещал ему белокосый.

– А ты там поешь, да? – съязвил вор, но все-таки поднялся. – Я-то ладно, а вот коровы толком не отдохнули…

– Ничего, им тоже недолго осталось.

– Альк!!!

– Скакать в смысле. Думаю, мы уже совсем близко.

Друг предпочел не уточнять, к чему именно.

К вечеру все плоты были связаны – и каждый по отдельности, и между собой. Длинная бревенчатая змея лежала вдоль берега, шевелясь от волн и поскрипывая суставами. «Хвост» был привязан к двум глубоко вкопанным в землю столбам, на «голове» еще копошились люди, проверяя последние узлы.

– Хватит, – решил мастер, в тысячный раз сверившись с планом и хитрой вещицей из деревянных палочек и стальных дуг. – Должна лечь.

– Ну, с Хольгой! – скомандовал знаменный, отступая на пригорок, чтобы насладиться зрелищем во всей его красе.

Работники и тсецы дружно налегли на первую половину переправы, отпихивая ее от берега. Пришлось хорошенько покряхтеть, но главное было сделать щель, а дальше в дело вступило течение. «Змея» медленно, величественно, как тень от векового дуба, описала четверть круга – и уткнулась мордой в островной берег.

Ринтарцы радостно заорали. Длины хватило с избытком, даже пару плотов отвязать придется – чуть наискось легла.

Первыми переправу испытали тсецы, наскоро обежали остров и замахали с берега белыми платками: чисто! На пробу перевели одну телегу с камнями – плоты выдержали, хотя воловьи копыта несколько раз чавкали по воде.

Убедившись, что все в порядке, знаменный велел перебираться и работникам. Остров оказался куда больше, чем мерещилось с берега, и выше – с обращенной к Саврии стороны даже обрывчик в человеческий рост, источенный гнездами береговушек. Кабы по три раза за год не выкашивали, уже давно лес бы поднялся, а так только ивняки по краям.