– Мы не сможем перепродать их, – сказал я. Она взглянула на меня так, словно ее удивило то, что я подал голос.

– Что?

– Рояль я приобрел на распродаже. – Я потянулся к его клавишам и нажал одну, самую высокую. Она жалобно взвизгнула. – Обратно его не возьмут.

– Можно поместить объявление в газете и продать самим.

– А кондоминиум я и вовсе не покупал, – закрыв глаза, произнес я. Когда я открыл их, то увидел, что она в недоумении уставилась на меня. – Это была афера. Меня попросту надули. Украли мои деньги.

– Я… – начала было Сара. – О чем ты говоришь?

– Это был фальшивый аукцион. Они взяли у меня чек и получили по нему деньги. Кондоминиум на самом деле не существует.

Она покачала головой, открыла рот, пытаясь что-то сказать, потом закрыла его и открыла опять. Наконец она вымолвила:

– Как?

Я выровнял сапоги на коленях. Кровь на них уже высохла, и они теперь стали жесткими, негнущимися.

– Не знаю.

– А ты сообщил в полицию?

Я улыбнулся ей.

– Да что ты, Сара.

– И ты вот так запросто позволил им забрать твои деньги?

Я кивнул.

– Все наши сбережения?

– Да, – ответил я. – Все.

Она прижала руку ко лбу, продолжая сжимать пальцами пачку денег.

– Теперь мы завязнем здесь навсегда, – сказала она, – так ведь? Мы никогда не сможем уехать отсюда.

Я покачал головой.

– У нас есть работа. Мы можем начать копить заново.

Я пытался утешить ее, но смысл ее слов и на меня давил тяжким грузом. В один день мы из миллионеров превратились в нищих. На нашем счете в банке лежала тысяча восемьсот семьдесят восемь долларов; это было ничто. С каждым днем мы будем все глубже увязать в бедности, расходуя наши мизерные накопления на ежемесячные платежи за аренду дома и машин, телефон, электричество, газ, воду. А еще предстоит расплачиваться за кредиты. Покупать еду и одежду. Впереди нас ожидала борьба за существование, постоянная битва за то, чтобы свести концы с концами. Отныне мы были бедны; и, хотя всю свою сознательную жизнь я клялся себе в том, что с нами этого не произойдет, мы стали такими же, как мои родители.

Мы никогда не сможем покинуть Форт-Оттова; к тому времени как мы скопим достаточно денег для переезда, встанет проблема дальнейшей учебы Аманды, или покупки новой машины, или моего ухода на пенсию. Нам суждено остаться здесь навсегда, и мы никогда не очистим этот дом от смрада содеянного. Его комнаты будут вечно хранить страшные воспоминания, которые в любой момент смогут обрушиться на нас гневными обвинениями. Пол под нашей кроватью навсегда останется местом, где мы прятали рюкзак с деньгами, комната для гостей будет напоминать о Джекобе, кухня – о том, как мы упаковывали деньги в детский рюкзачок, рояль станет символом нашей мечты о новой жизни, которую мы пытались начать, предавшись на нем пьяному акту любви.

И мы вовсе не возвращались к тому, с чего начинали, как утверждала Сара. Мы потеряли все, что имели, отказались от этого в первый же день и теперь никогда, сколько бы ни прожили, уже не сможем вернуть былого.

– Но все-таки у нас есть деньги, – сказала Сара. И протянула мне пачку, что держала в руке.

– Это всего лишь бумага. Ничто.

– Но это наши деньги.

– Нам придется сжечь их.

– Сжечь? – удивленно переспросила она. И, опустив пачку на колени, подобрала упавшую с плеч шкуру. – Мы не можем сжечь их. Не все же они меченые.

– И от сапог мне тоже нужно избавиться. – Я поднес их к огню, покрутил в воздухе. – Как бы мне от них избавиться?

– Я не позволю тебе сжечь деньги, Хэнк.

– И от бутылки шампанского, что ты купила, и от его бумажника, часов, ключей…

Сара, казалось, не слышала меня.

– Мы можем убежать с ними, – сказала она. – Можем уехать из страны, отправиться в Южную Америку, Австралию, куда-нибудь подальше. Мы можем жить как бродяги, как Бонни и Клайд. – Она замолчала, уставившись на пачки денег, разбросанные вокруг нее. При свете огня они казались глянцевыми, блестящими. – Не все ведь они помечены, – прошептала Сара.

– И от сумочки тоже, – продолжал я, – и шубы…

– Может, пройдет много времени, и они забудут об этих номерах. Мы сможем хранить деньги до старости.

– Как мне избавиться от шубы?

Она перевела на меня взгляд и пристально посмотрела прямо в лицо.

– От шубы?

Я кивнул головой, почувствовав легкую тошноту. Я с утра ничего не ел. Тело мое было таким уставшим и голодным, что даже ныло. Я ощупал синяк на боку, проверяя, не сломаны ли ребра.

– Где ты раздобыл шубу?

– Пожилая женщина… Она зашла в магазин, когда я там находился.

– О, Боже, Хэнк.

– Я уже был без маски. Я пытался заставить ее уйти, но она все не уходила.

Наверху, прямо над нашими головами, раздался детский плач.

Я уставился на огонь. Мысли мои путались, и я уже утратил контроль над ними. Мне почему-то вдруг вспомнился мертвый пилот, брат Вернона, и то ощущение, которое я испытал, впервые увидев его тело, – тогда меня странным образом потянуло к нему, возникло непреодолимое желание до него дотронуться. Потом перед глазами встал магазинчик «Александерс», вспомнилось, как я перед самым уходом пытался стереть с пола отпечатки своих подошв; казалось, что чем больше я тру, тем ярче становится кровь, теряя черный налет, все более приближаясь к розовому оттенку. Следующим в памяти всплыл образ Джекоба, стоящего на снегу в своей красной куртке, с разбитым носом, рыдающего над телом Дуайта Педерсона. И, как только растаяло это последнее видение, я почувствовал, как дрожью пронизало мое тело дурное предчувствие. Я вдруг понял, что впереди не только долги денежные. Мне еще предстоит очень многое осмыслить и объяснить самому себе, и этот моральный долг окажется гораздо весомее.