И только оказавшись в безопасной тиши собственного автомобиля, за плотно закрытой дверью, я позволил себе в полной мере осмыслить сказанное Фремонтом, впитать его слова, прочувствовать скрытую в них угрозу.

Деньги теряли свою ценность.

Моей первой реакцией, которая уже дала о себе знать во время разговора с Фремонтом и Ренкинсом возле ратуши, было глубокое отчаяние. Окровавленные тела Педерсона и Ненси, Сонни и Джекоба все разом вдруг ринулись на меня – четыре человеческие жизни, которые я оборвал собственными руками с одной лишь целью завладеть мешком денег – денег, которые на самом деле были лишь пачками цветной бумаги.

Сразу же вслед за отчаянием, как внезапный дождь из облака, нахлынула усталость. Это проявилась реакция моего тела на перегрузки последнего времени; кости мои словно размякли, и организм готов был к капитуляции. Я развалился на сиденье, голова упала на грудь. Почти три месяца я прожил в величайшем напряжении, словно узлом стягивавшим мои внутренности, и вот только что этот узел ослабили – вернее, разрубили одним ударом. Что ж, по крайней мере, пришло некоторое облегчение – теперь действительно все было кончено. Я мог прийти домой и сжечь деньги – единственную оставшуюся и самую убийственную улику, последнюю ниточку, связывавшую меня с серией злодейских убийств.

Пора уезжать.

Мысль об этом, пробившаяся сквозь отчаяние и усталость, была подобна сигналу тревоги, шедшему из глубин сознания, в которых еще живы были чувство опасности, решимость сражаться и которых еще не достигло известие о том, что битва окончена.

«Если Фремонт и Ренкинс выглянут сейчас из окна кабинета Карла, – донесся шепот из этих глубин, – они увидят тебя, до сих пор сидящего в машине, увидят, что ты совершенно выбит из колеи. Это может вызвать подозрение. Заводи мотор. Уезжай отсюда».

В этом настойчивом шепоте чувствовалась сила, сила убеждения. К этому голосу я внимательно прислушивался все эти три месяца и по привычке внял ему и сейчас. Рука моя потянулась к зажиганию.

Но что-то меня все-таки остановило.

На углу улицы, футах в пятидесяти позади себя, я увидел телефонную будку. Солнце ярко высвечивало ее плексигласовые бока.

«Уезжай, – настаивал внутренний голос. – Сейчас же».

Я огляделся.

Через перекресток, в сторону церкви, шла женщина с маленькой девочкой в коляске. Женщина что-то говорила, а малышка крутилась в коляске, заглядывая матери в лицо. Одеты они были ярко, обе в желтых куртках. Я узнал их – это были Кэрол и Люси Дрейк, дочь и внучка Алекса Фридмана, владельца химчистки. С Кэрол я учился в школе; будучи старше меня на три года, она ходила в тот же класс, что и Джекоб. Я проследил, как они с дочкой подошли к церкви Сэйнт-Джуд и скрылись за ее дверьми.

Внутренний голос все не унимался, теперь в нем уже звучали настойчивые нотки: «Уезжай немедленно».

Я не слушал. С моего места прекрасно просматривалось окно кабинета Карла, но солнце, отражаясь в его стеклах, слепило глаза. Разглядеть Фремонта и Ренкинса было невозможно.

Обернувшись, я вновь посмотрел на телефонную будку, потом в последний раз окинул взглядом улицу. Она была пустынна.

Я быстро выбрался из машины.

Сара ответила на третий звонок.

– Алло? – прозвучал в трубке ее голос.

Я молчал; пауза получилась долгой и тягостной. Сидя в машине, я думал, что стоит рассказать обо всем Саре, как мне сразу же станет легче, душившая меня тревога рассеется, и я смогу переложить часть своих забот на плечи жены. Мне хотелось после этого утешить ее, приговаривая, что все образуется, и слова эти, я знал, были бы утешением и самому себе. Но теперь, услышав ее голос, я понял, что не смогу сделать это по телефону: мне необходимо было видеть ее глаза, чувствовать ее присутствие.

– Привет, – наконец произнес я.

– Ты все еще в полиции? – удивилась Сара.

– Нет. Я на улице. Звоню из автомата.

– Значит, мы можем поговорить?

– Можем.

– Я все знаю из выпуска новостей.

В ее голосе слышалось радостное волнение и облегчение. Она думала, что все кончено, что отныне мы свободны. Мне тоже хотелось так думать.

– Да, – сказал я.

– Все кончено, так ведь? Теперь мы – единственные свидетели. – Сара торжествовала. Мне даже показалось, что она готова рассмеяться.

– Да, – снова произнес я.

– Возвращайся домой, Хэнк. Я хочу отметить это событие. Я уже все подготовила.

Голос ее срывался от радости. И от этого на душе у меня стало еще горше.

– Теперь мы миллионеры, – тараторила Сара. – Начиная с этой минуты.

– Сара…

– Я думаю, ты не будешь на меня в обиде, Хэнк, но я совершила одну маленькую глупость.

– Глупость?

– Я съездила в магазин и купила бутылку шампанского.

У меня словно что-то оборвалось внутри. Я стоял, закрыв глаза и прижав к щеке телефонную трубку, уже заранее зная, что она скажет; я словно видел, как приближается этот миг.