Они молча направилось к кустам. Вид у них, даже со спины, был сконфуженный. Первый качался все сильнее — его начинало развозить.

— Запомни: «Приют уходящих в никуда»! — обернувшись, сказал второй. — В ни-ку-да. — И засмеялся. Зто у него получилось очень похоже на плач.

Маски скрылись, а я еще немного посидел под деревом. Вопли прекратились, где-то заиграла музыка. Из-за кустов иногда доносились голоса, но в общем в Саду Трех Покойников было тихо. Тихо, как на кладбище. Внезапно совсем рядом громко продекламировали заплетающимся языком: «И бездумно любя, и бездумно страдая, — „Был ли ты, человек?“

— в мрачных водах твердим…» — и кто-то шумнo упал в кусты.

«Приют уходящих в никуда»… Название со смыслом. С печальным смыслом. Мальчики, шалящие от безделья. Идиотский ритуал сожжения чьих-то рук. Сад, в котором повесились три человека. Может быть, рядом. На этом дереве. И все остальное. Какой-то уж слишком грустный рай…

Новых впечатлений мне не хотелось, но и возвращаться в пустую квартиру я не спешил. А поскольку кроме мэрии и «Приюта» у меня не было других знакомых мест, я решил навестить «Приют». В самом деле, не выслушивать же опять излияния розового поклонника Агадона!

«Не цепляйся к ней…»

Но почему-то мне хотелось цепляться. Мне хотелось найти веретено, о которое укололась эта Спящая Красавица. И отчего ей тошно? От райской жизни?

…В баре все так же змеились спирали, все так же играла медленная музыка, все так же бормотала троица в углу, и Равнодушная в прежней позе — голова опущена на плечо, в руке полупустой бокал — сидела в кресле, закрыв глаза. Правда, она была не одна. За ее столиком восседал некто огромный и бородатый и говорил приглушенным голосом, сжимая в кулаке какие-то листки.

Со здешними нравами я уже вполне освоился. Я просто подошел и сел рядом. Ни Равнодушная, ни бородатый даже бровью не повели. Девушка полулежала, перебирая пальцами ножку бокала, а бородатый читал листок за листком и аккуратно складывал их на столике перед собой.

— …Eе белое платье пронзило мой мозг бесформенным пятном и внезапно обрело очертания дикой радости, — самозабвенно молол бородатый. — Дикая радость струилась в окна сквозь бледный свет пасмурного утра. Я подумал, что день начинается не так уж плохо, если все рассыпается в прах, как яркие вспышки сердцебиений при виде зеленых глаз.

«Вечер кончается не так уж хорошо, — подумал я, — если рядом несут чушь». Вслух я этого не сказал.

Равнодушная приоткрыла один глаз, неузнавающе-безучастно взглянула на меня и вздохнула. Бородатый, близоруко сощурившись, вцепился в очередной листок.

— Дикая радость моя плавно упала на колени, поплыла кровавым сердцем ожога, и боль от укуса бросила тень на тусклую стену. Все заполнилось легким туманом. «Спасибо», — шепнули сзади, и нежное облачко запорхало прочь, растворяясь под моим дыханием. Я встал и выдернул нож из раны.

Это было, пожалуй, похлеще разглагольствований розового поклонника покровителя нашего, чье имя неизвестно никому и так далее. Бородатый смело продирался сквозь дебри слов.

— Я ускорил шаги, окунувшись лицом в шершавый песок. Дикая радость звала меня теплой влагой. Горестный вой уходящего дня плеснул мне под ноги звонкую песню уныния.

Бородатый замолчал, начал рыться в своих листках. Видно, не мог найти продолжения. Хотя, по-моему, читать все это можно было в любом порядке — ничего от этого не менялось.

— По-моему, такое уже где-то было, — сказал я. — Что-то в этом роде.

Бородатый еще некоторое время машинально перебирал листки, потом сунул их все в карман, с грохотом отодвинул кресло и поднялся. Только теперь я по-настоящему оценил, какой он огромный. Прямо не человек, а памятник, сошедший с пьедестала.

— Дур-раки! — выразительно и громко сказал бородатый. Равнодушная вздрогнула, и даже троица в углу, кажется, на мгновение прервала свое однообразное занятие. — Все вы дураки!

Он прошел к выходу, ступая, как статуя командора, и прежде чем хлопнуть дверью, оглушительно добавил:

— Завтра прочитаете в газете!

Ну да, вполне возможно. Ведь говорил же мэр, что каждый волен поместить в газете все, что ему вздумается. Любую чепуху… Стоп!

Стоп. Вот ведь он — источник.

Я непроизвольно вцепился в подлокотники кресла. Я боялся, что догадка окажется неправильной. Что источник совсем не там.

— Здесь есть газеты? — спросил я охрипшим от волнения голосом.