Вернувшись в комнату, я услышал за распахнутым окном негромкий скрип. Выглянул на улицу и увидел странную процессию. Во всю ширину дороги в четыре ряда шли женщины в белых перчатках, одетые в красные плащи с откинутыми капюшонами. Они шли медленно, глядя прямо перед собой, молодые, пожилые и совсем дряхлые; каждая держала синюю ленту, и ленты эти, переплетаясь, превращались в канаты, привязанные к черной повозке, которая со скрипом двигалась вслед за ними. Повозка проехала под моим окном и я хорошо разглядел, что лежало там, на небольшой красной подушке.

Там лежали две руки. Две отрезанные по локоть человеческие руки.

Они лежали ладонями вверх, и желтые пальцы были немного скрючены.

Я вышел на улицу, спокойный, как сжатая пружина. Огляделся по сторонам и направился искать двадцать первый сектор.

Через несколько кварталов улицы стали оживать. Люди выходили из подъездов, из-за серых домов. Хлопали двери, шаркали по асфальту подошвы. Люди шли в одном направвлении, в глубь серой пустыни Города, туда же, куда шел и я.

Я догнал двух совсем молодых девчонок в причудливых нарядах с множеством разноцветных лент. Девчонки что-то со смехом говорили друг другу, и ленты весело развевались над серым асфальтом.

— Послушайте, где тут Сад Трех Покойников?

— Он не знает, где Сад Трех Покойников! — девчонка засмеялась. Хорошо она смеялась. Беззаботно. Нормальным человеческим смехом.

— Он не знает, где Сад Трех Покойников! — подхватила другая. — Все идут в Сад Трех Покойников.

— Сегодня в Саду погреются ручки!

— И попрыгают ножки!

Девчонки взялись за руки и стремительно полетели по тротуару, и яркие ленты понеслись за ними вслед.

Быстро темнело, вдоль тротуаров вспыхнули знакомые желтые полосы, а впереди, за крышами, забрезжило какое-то радужное сияние. Улица внезапно сузилась, превратившись в щель между домами, меня стиснули и вынесли на широкую полукруглую площадь. Над площадью, над длинной решетчатой оградой, вращались два огромных разноцветных сияющих шара, а за оградой виднелись деревья — деревья! — и люди входили в высокие черные ворота, гостеприимно распахнутые под сиянием огромных шаров.

Сразу за оградой зелень кустов и деревьев прорезали светлые неширокие дорожки. Дорожки разбегались от входа, ныряли в кусты, за которыми плескалось веселое сияние, предвещая чудесные развлечения. Я шел в людском потоке, радуясь и удивляясь этому неожиданному зеленому озеру, возникшему в каменной толще серых стен, и ловил обрывки разговоров.

— Танцевать! Танцевать!.. Хочу танцевать! — задыхаясь, шептали сзади.

— Ох, танцевать!

— Всю ночь выла под окном. А утром и нет никого, только следы, — говорил кто-то негромким хрипловатым голосом.

— Залез на стол и запел пятую песнь отчаяния. А они его стащили за ноги и бутылками по голове, представляешь?

— В двадцать шестом. Там, где двое унылых. Помнишь, прямо на подоконнике…

— Ничего… Ничего не сделают… Не бойся…

Я обернулся — и не обнаружил людей. Прямо на меня сплошным потоком шли маски — черные и голубые, белые и зеленые, желтые и розовые, с прорезями для глаз и рта, — и собственное лицо показалось мне настолько незащищенным, что я невольно поднял руку, словно собираясь его прикрыть.

— Вперед, чего остановился? — недовольно пробурчала, обходя меня, высокая маска, и я вновь двинулся в глубь Сада Трех Покойников.

Шествие масок влекло меня все дальше от входа, возбужденные голоса говорили каждый о своем, над головой празднично разгоралось веселое сияние.

Но чем-то вдруг сад показался мне странным. Слишком неожиданным он был в этом Городе. Я присмотрелся к тускло блестящей стекловидной массе, покрывавшей пространство между деревьями, внимательно изучил очень уж яркую в свете фонарей зелень деревьев, попытался сломать ветку одного из кустов у дорожки и убедился в справедливости своей внезапной догадки.

Сад Трех Покойников был бутафорским. Зеленое озеро в толще серых стен не имело никакого отношения к природе. Видимо, не прижились здесь земные деревья.

Маски окружали меня, теснили, подталкивали в спину. Я споткнулся о ступени, поднялся куда-то наверх, повернул вместе со всеми налево, прошел еще немного по узкой дорожке, стиснутый со всех сторон, — и неожиданно остановился, наткнувшись на спины идущих впереди. Люди стояли, вытянув шеи, пытаясь разглядеть что-то, чего не видел я. Я решительно протолкнулся вперед, невзирая на недовольные возгласы, и оказался в первых рядах. Сзади навалились, задышали в затылок перегаром.

Люди широким квадратом обступили просторную площадку. Посредине площадки полыхал костер и возвышалась знакомая черная повозка, окруженная женцинами в красных плащах. Женщины стояли спиной к повозке, взявшись за руки, и печально глядели на нас.

Сзади тяжело вздохнули, и меня вновь обдало перегаром. Толпа неожиданно, как по сигналу, затихла, смолкли разговоры, и в этой тишине под темным безглазым небом слышался только шорох бумаги, горящей на стекловидной поверхности площадки.

«Сегодня погреются ручки», — вспомнил я слова веселой девчонки и с трудом подавил в себе желание уйти.