В один из дней на улице появился советский танк. Военный в комбинезоне горелкой резал металл на передней части машины, и было необыкновенно интересно смотреть на его работу. Смотрел долго, пока не заболели глаза. Это была первая встреча с" бензорезом" и он поразил: от маленького и шипящего огненного голубого кинжальчика, на землю перед ногами человека в комбинезоне миллионами капель проливался металл.

Недалёко от "нашего" дома поселились советские солдаты украинской национальности. Обязан упомянуть их национальность: если бы упомянул только "советских солдат", то было бы непонятно, почему они пели украинские песни.

Каждый вечер, перед заходом солнца, пять, или шесть человек выходили на улицу, чинно садились на лавочку перед домом и "заспэвалы":

"Ихалы козаки з Дону до дому

Спiдманулы Галю, повэзлы з собою!"…

Далее музыкальное произведение повествовало о том, "як ции казаки привязалы Галю толстыми…" — а вот чем — так до сего дня не выяснил. В песне было много обещаний глупой Гале, что "тобi крашчэ будэ, чем у рiдной мамы"… В итоге "козаки" добились своего:

" Галю согласилась

на воз погрузылась

Повызлы Галю…"

Почему дело с Галей приняло скверный оборот — и это понять не мог:

"… Запалыли сосну яркими огнями,

Сосна догораэ, Галю вспоминаэ…"

Жуткая сцена со сжиганием молодой девушки мешала жить! Тогда, разумеется, не мог осмыслить чушь, что содержалась в словах песни: "…сосна догораэ, Галю вспоминаэ…"На тогда финальные слова песни были утешением: если сосна сгорела, а Галя всё же продолжает "вспоминать" — то, может, этим и отделалась? "Казаки" для страху "запалыли" другую сосну, не ту, к которой привязали девушку? Зачем, почему её сожгли — было непонятно. Разговоров о сожженных тогда было много, их хватало и без сгоревшей Гали из песни. Песен о сожженных людях в "Кобет Майданек пекло" никто не пел, и в скорости ежевечернее сжигание Гали перестало впечатлять. Музыкальная грусть в исполнении советских украино-язычных солдат была непонятна. И почему они пели на улице? Почему не в помещении? Почему надо было грустить публично? Нагонять тоску на поляков из окрестных домов? Грусти себе на здоровье где-нибудь в укромном уголке, сколько влезет! Но за каким лядом это делаете на улице чужого города? Танцы человека, что забавлял своих соотечественников за рюмку вина, были для меня интереснее и веселее, чем слаженное хоровое нытьё "про Галю" доблестных советских солдат. И опять сравнение: немецкие оккупанты в основном грустили с применением губной гармоники, и каждый мог грустить в одиночку, а у нас — только грусть хором! Принципиальная разница, из-за которой и стоило начинать войну.

До сих пор удивляет в самом себе такое: ну, скажите, почему не могу забыть ненавистные песни врагов? Мелодий немного, три, или четыре, но они сидят в моей памяти прочно и надёжно, как неизлечимая болезнь? Отчего? Неужели во мне, как и у отца, сидят гены коллаборациониста? Вражеского пособника? Почему нравятся поляки, кои постоянно мечтают меня "обвести вокруг пальца"? Почему нам, дуракам русским, нравятся цыгане? Почему и отчего мы начинаем дёргаться, как "в пляске святого Витта", при звуках "цыганочки"?

Моя лагерная мечта сбылась: целыми днями шлялся по городу, и впервые познакомился с таким величайшим изобретением, как кинематограф. Не помню, как забрёл первый раз в польский кинотеатр и не помню, как меня пропустила в зрительный зал открывшегося кинотеатра пожилая пани-контролёр. Без пенёнзев. А ведь "пенязи" — старославянское слово, означающее "платёжные средства".

Сегодня думаю, что кинотеатры Люблина не закрывались и в оккупацию. Название первого польского фильма не знаю, неграмотный был, но содержание одного, по непонятной причине запомнившегося эпизода, помню и сейчас: молодой человек при помощи чайной ложки устраивает гадание о собственной женитьбе. Фильм со звуком, польская речь, я её уже понимаю на 50 процентов, и молодой человек говорит с ударениями в понятных словах совсем не так, как у меня:

— ЕжлИ лОжечка падает так — и кладёт на скатерть ложку круглой частью вверх — женюсь, а если так — нет! — и с этими словами бьет пальцем по широкой части ложки. Та летит со стола, за которым сидит парень, в соседнюю комнату через открытую дверь и ударяет в лоб какого-то пожилого человека. В том же фильме были и трагические кадры со стрельбой из пистолета, женщиной в гробу, рыдания в зале и конец фильма.

Тогда в зале кинотеатра города Люблина мне было девять лет. Сейчас — семьдесят. Почему и зачем я помню кадры того польского фильма?

Глава 28. Второе переселение.

Никак не могу обойти стороной прописную истину: "счастье всегда короче беды".

Заявился владелец квартиры, и, руководствуясь поговоркой "с чужого коня и посреди грязи слезешь", мы удалились. Тихо и культурно, по-европейски, с извинениями и благодарностями. Отец, милый и родной отец, предатель и коллаборационист по совместительству, на окраине города нашёл маленький двухэтажный магазин, владелец которого по неизвестной причине отсутствовал. Многие тогда снимались с места и уходили на запад. Были у владельца магазина основания не дожидаться освободителей от фашистского рабства — это мне неизвестно, но если судить по магазину, то особой величиной во времена оккупации Польши он не был. Как я понял сейчас, ему тогда ничего не грозило, никто не стал бы его трогать и ущемлять, но какие причины заставили человека впасть в панику и кинуться в бега — кто теперь об этом знает? Один ли он таким был в Польше? Может, его брат был офицером польской армии и "загинел", сгинул в Катыни? Сколько поляков бежало от новой, приближающейся с востока, Катыни? Были у них причины так же крепко "любить" освободителей, как и ненавидеть оккупантов? Есть такая статистика?

Мы расположились в торговом зале. Этого нам хватало, второй этаж даже и не посещался. Зачем?

Тогда то к нам пристала женщина лет тридцати, а как это произошло — этот момент я пропустил. Назвалась "землячкой", жительницей соседнего с нашим городом, губернским, и предложила матери услуги няньки маленькому брату, на что мать заявила, что никогда нянек не имела, всегда сама управлялась со своим потомством, а если ей нравится быть с нами — то пожалуйста, места хватит, живи. Земляки всё же, а страна-то чужая, так что держаться надо всем вместе и дружно. Время такое. На том и решили.