— То не польско! — всё это сочиняю, вру. Поляки, я вру?

В первый день торговли газетами отец привёл меня в людное место, изумительную польскую "толкучку"! Здравствуй, родная! Совсем недавно тебя видел тебя в своём городе, теперь вот встретился с тобой и в Польше! Сколько десятилетий впереди будешь сопровождать!?

Вот сегодняшние соображения о толкучке города Люблина сорок четвёртого года. Они только мои, а посему могут быть и спорными: как толкучка могла появиться на следующий день после изгнания врага? Как все граждане города могли за сутки договориться о месте, где можно производить обмен "товаров и услуг"? Или польская толкучка существовала и при оккупантах точно так, как и в моём родном городе?

Ах, какая это прелесть: рынок в польском городе Люблине! И чего там не было, но из всего обилия вещей почему-то запомнил только палочки, напоминавшие карандаши. Продавец демонстрировал их действие, и я понял, что это средство для вывода пятен с одежды. Продавец, демонстрируя, как нужно пользоваться средством, часто повторял слово "пляме" — пятно.

Учить любой язык мира нужно предметно! Показали тебе твой хлеб и сказали, что это "брот" — всё, достаточно, повторять не нужно, всё вошло в память! А если на "брот" положить "бутер" — какой иной способ изучения языка может быть лучшим?

И совсем маленький шаг из прошлого в настоящее: во все времена "цветения страны советов" иной оценки полякам, кроме "спекулянты", у нас не было. Любой "советский человек" мог сказать такое в адрес поляка, не задумываясь: так ли это? Работал "принцип стада": если кто-то сказал, что "все поляки — спекулянты", то отзываться хорошо об ином народе означало ни много не мало, как "предавать свой народ". Тебя не понимали. Подозревали в совершении несделанного.

По молодости, а стало быть и по глупости, возражал с соответствующим жаром, но с возрастом жар в защите поляков ослабевал: "чёрт с вами, дураками, думайте, как хотите! Может, другие поколения доживут до понимания, что вечно держать поляков за врагов — быть большими дураками"!

Как зло шутит время! Закончив "успешное строительство социализма" бывшие советские граждане вдруг увидели, что после "напряжённого труда" зады у них того…не совсем прикрыты. Осознав столь печальный факт, задумались, как и прежде без пользы от задумчивости над любимым национальным" вопросом: "что делать?" Это наш вопрос, не польский, поляки всегда знали, что им делать, и делали. Вот тогда-то вчерашние "стойкие советские" граждане вспомнили о поляках и как они умеют торговать, а вспомнивши — кинулись большими косяками в Польшу учиться "спекулятивному делу".

После быстрого обучения занятию торговлей, соотечественникам для практики понадобились товары, и они опять кинулись в Польшу!

И ничего! Никому "за державу не было обидно" не в пример персонажу "культового" фильма отечественных космонавтов. Много веков знали поговорку о колодце и о том, что не нужно с ним делать, но всё же делали! Кто-нибудь из соотечественников перед поляками извинился за прошлое? Ещё чего! Слишком много для них будет! Ну-ну. Может ещё что-то в будущем случиться с нами такое, от чего спасать нас будут поляки? Можно глупого избавить от его же глупости?

Отечественные "челноки" мотались в Польшу, но выказывали недовольство поляками: "хитрые". Поправок "умные" не было. Никто не задумался: "если хитрые — отойдите от них в сторону и займитесь поиском простаков, кои проще вас. Глядишь — с теми всё будет иначе"! Оставьте "спекулянтов" в покое! Зачем насилие над собой делаешь? Если поляк противен, то почему прёшься к нему за шмотками? Предать убеждения разве меньшее предательство, чем какое-то другое?

Глава 27.

Великий актёр.

Как-то на "нашей" улице появился удивительный человек непонятного возраста, дико одетый, босой и в шляпе. Но лицо умное.

Человек веселил публику окрестных домов тем, что, получив рюмку-другую вина, начинал представленье: подходил к какой-нибудь даме из зрителей и приглашал на танец. Та отказывалась, но человек жестами изображал её согласие и начинал вальсировать с невидимой дамой, ведя её левой рукой, а правой аккомпанируя себе на расчёске с фольгой. Да, он вальсировал с невидимой женщиной, и номер "танец с невидимкой" поразил навсегда: я видел даму там, где её не было! Кончался номер с танцем, и зрители аплодировали. Наливали артисту ещё рюмку, и он отрабатывал выпитое тем, что изображал скрипача: зажимал простую палку, как скрипку, подбородком, а правой рукой, как и положено, в игре на скрипке, водил невидимым смычком. И одновременно бурно и быстро вальсировал, умышленно поднимая пыль босыми ногами. Иногда он кого-либо толкал из зрителей, показывая, что круг для танцев тесен, извинялся быстрым снятием шляпы и продолжал танец.

Это был первый "мим", коего видел "вживую" и запомнил его навсегда! Боже милостивый, даруй вечное упокоение этой гениальной и прекрасной актёрской душе! Да, может, кто-то и считал его дурачком, кои бывают среди любого народа, но для меня это был первый настоящий актёр! Очень талантливый, беспредельно талантливый! Вот он, вживую! И почему мы скоры в определении "дурачок"!? Он был умнее всех, кто любовался его даром! Я видел, как многие из почитателей его таланта вполне серьёзно с ним о чём-то говорили, и как он, не менее серьёзно, им отвечал. Удивительное сочетание мудрости и шутовства! Ручаюсь за свои воспоминания о том человеке! Да что я! Его знал весь город! Имя у него было, а вот какое — не знаю. Почему бы не спросить тогда!? Ведь я его полюбил сразу, номера, подобные его номерам, я так никогда более в жизни и не видел ни у одного из актёров! Его, я уверен, помнят жители тех кварталов, и если попаду в Люблин — спрошу о нём и помяну рюмкой вина его большую актёрскую душу.