Соседи Ду Фу плакали над его горем, но и он сам, потерявший сына, не забывал о горе других. Человеку бывает стыдно радоваться, если рядом скорбят и льют слезы, но поэту было стыдно страдать, сознавая, что другие страдают еще больше. В этом чувстве стыда - весь Ду Фу, всегда помнивший, что сердце мудреца бьется заодно с другими сердцами и все вместе они сливаются в единое целое - сердце народа.

Итак, после вольных скитаний вместе с Ли Бо и Гао Ши Ду Фу оказался в Чанъани, где провел в общей сложности десять лет. Десять лет жизни - период огромный, и можно лишь позавидовать автору династийной хроники, сумевшему выразить его смысл лапидарной фразой: «кунь Чанъань», то есть «бедствовал в Чанъани». Поистине точнее и не скажешь, но законы биографического жанра вынуждают пожертвовать этой выразительной краткостью ради более полного представления о жизни поэта. Хотя Ду Фу вступил в императорский город не с таким почетом, как Ли Бо, получивший приглашение от самого Сюаньцзуна, и ему не пришлось спать на ложе из слоновой кости и ездить на породистых скакунах, судьба столкнула его с теми, кто стоял на вершине власти, и драма танской династии произошла на его глазах. Герои этой драмы - император Сюаньцзун и его «драгоценная супруга», всесильный диктатор Ли Линьфу, его амбициозный преемник Ян Гочжун и полководец Ань Лушань. Ду Фу видел, как проносятся по улицам их экипажи, окруженные грозными всадниками, и вместе с толпой любопытных горожан поражался роскоши их убранства и богатству пиршественных столов.

Поэт не присоединился к голосу тех, кто славил Ли Линьфу и Ань Лушаня, но в преподнесенной императору оде посвятил несколько хвалебных фраз Ян Гочжуну. Пожалуй, это был единственный случай, когда прямой и честный Ду Фу не удержался от лести. «Мы не можем справиться с чувством, что все это недостойно нашего доброго и честного Ду Фу», - пишет современный американский биограф поэта Уильям Хан, хотя затем и оправдывает его тем, что Ду Фу был доведен до отчаяния и его истинная цель заключалась не в восхвалении Ян Гочжуна, а в стремлении напомнить о себе императору. Добавим к этому, что Ян Гочжун завоевал большую популярность в народе своими разоблачениями злодеяний Ли Линьфу, поэтому его собственные пороки на время как бы отодвинулись в тень. Хвалебные строки Ду Фу можно расценивать как одобрение именно разоблачительной стороны деятельности Ян Гочжуна, тем более что в «Песне о красавицах» - произведении, написанном отнюдь не для Палаты оказания благодеяний, - Ду Фу не скрывает иронии по отношению к могущественному царедворцу.

Столь же иронично изображены в «Песне о красавицах» и Ян Гуйфэй со своими сестрами. Ду Фу якобы простодушно восхищается их нарядами, драгоценностями и изысканными блюдами, которые им подают, но это восхищение - с оттенком явной издевки, потому что любая роскошь, с точки зрения традиционной китайской морали, всегда являлась предметом осуждения. Ду Фу и в других стихах высказывается о Ян Гуйфэй с неодобрением - как современник удачливой фаворитки, ставшей затем супругой императора, он отнюдь не склонен идеализировать ее образ. Красавица Ян в восприятии Ду Фу слишком связана с политическими интригами века, чтобы видеть в ней одну лишь героиню любовного романа: ведь именно благодаря ей возвысился Ян Гочжун, а заодно с ним и другие члены семейства Ян, сколотившие при дворе влиятельную фракцию, и именно она, Ян Гуйфэй, поддерживала Ань Лушаня, который вскоре двинул свои полки на чанъаньские дворцы. Поэтому Ду Фу не скажет об удачливой фаворитке ни одного восторженного слова, и лишь поэты последующих веков воспоют романтическую историю любви императора Сюаньцзуна и его «драгоценной супруги», чей образ приобретет под их кистью идеальные и возвышенные черты. Вот как описывается купание Ян Гуйфэй в поэме Бо Цзюйи (772-846) «Вечная печаль»:

Как складывалась жизнь поэта в Чанъани? Все эти десять лет он действительно «бедствовал» и мучился - от неустроенности, от безденежья, от бесплодных попыток поступить на службу. Ду Фу тяготила зависимость от знатных покровителей, к которым он обращался за помощью. Он сидел на пирах, и вино казалось ему горьким из-за мучительного чувства, что он - нищий за столом богатых. Потому-то Ду Фу и написал в одном из стихотворений, что собирает остатки на чужих пирах, - жестокое признание! И все-таки будем объективны: Ду Фу бедствовал далеко не всегда, и суровый династийный летописец изобразил как бы темную сторону жизни поэта - Инь, но ведь была и светлая сторона - Ян. Живя в Чанъани, этом прославленном городе удовольствий, Ду Фу во многом напоминал героя танской новеллы (близкой по духу новеллам Боккаччо, Чосера, Маргариты Наваррской) - беспечного молодого человека, завсегдатая веселых кварталов Чанъани, любителя музыки, пения и всяческих развлечений. Австралийский исследователь А.Р. Дэвис отмечает: «Необходимо избегать соблазна многих современных китайских авторов изображать Ду Фу слишком героичным как человека. Поступая таким образом, мы рискуем обмануть самих себя. Ведь Ду Фу, за исключением тех случаев, когда мысль об одиночестве проникает в его стихотворения, не был по своей сути одиноким человеком, который боролся с собственными моральными установками. Он был человеком в высшей степени связанным с обществом и вовлеченным в общественную жизнь. Он постоянно говорил о действии, потому что откликался на события и ситуации. Именно поэту и его поэзии присущи героические пропорции, а отнюдь не человеку».

Согласимся с этим утверждением, хотя поэзия Ду Фу не сразу обрела «героические пропорции» и сам он долго готовился к роли народного заступника, оплакивающего беды своей родины. В Чанъани Ду Фу сполна отдавался радостям жизни, совершая прогулки с друзьями и гетерами, и мы можем представить, как он поздно вечером возвращался в гостиницу, поднимался по скрипучей лесенке в свою каморку под крышей, зажигал свечу на низком лаковом столике и, снимая одежду, вспоминал недавние шутки, смех, веселые возгласы. В минуты таких воспоминаний написаны многие стихотворения Ду Фу чанъаньского периода, и тем более удивительным кажется то, что именно в это время наряду с вполне традиционными «стихами на случай» Ду Фу создает совершенно иные по содержанию строфы, сделавшие его подлинно великим поэтом. «Песнь о боевых колесницах», «В поход за Великую стену», «Песнь о красавицах» и особенно «Стих в пятьсот слов» - вот настоящий, зрелый Ду Фу, каким он вошел в историю китайской лирики. Что же произошло? Каким образом мог один и тот же человек - Ду Фу - воспевать увеселительную прогулку с гетерами и описывать трагическую картину проводов новобранцев в армию? Какие таинственные сдвиги в душе поэта заставили его, привыкшего говорить в стихах о себе самом, собственных думах и чувствах, заговорить о страданиях и бедах своего народа и заговорить с невиданной ранее силой?

Разрешить этот загадочный парадокс Ду Фу можно лишь отчасти, потому что внутренняя жизнь поэта от нас скрыта и биографические источники не донесли его размышлений о собственном ремесле. Отметим лишь несколько факторов, способных приблизить нас к разгадке. Во-первых, конфуцианское мировоззрение Ду Фу. Не надо внимательно вчитываться в «Песнь о боевых колесницах», «Песнь о красавицах», «Стихи в пятьсот слов», чтобы обнаружить в них выстраданный пафос конфуцианца, испытывающего мучительное разочарование из-за несовпадения своих идеалов с действительностью.