– Стой, – сказал слуга системы, когда я уже отодвигал задом стул.

Вот оно, подумал я, крупно вздрагивая. Сейчас начнется главное.

– А что такое эта, как ее... – Михаил Николаевич пощекотал пальцами воздух, – финишная балансировка?

– Долго рассказывать. Если вы не ездите быстрее двухсот, она вам не нужна.

– А ты ездишь быстрее двухсот?

– Раньше ездил.

– А сейчас?

– А сейчас вообще не езжу.

– Почему?

– Некуда.

– В смысле?

– Пешком нормально успеваю.

– Понятно.

– Кстати, на вашем месте я бы только и делал, что гонял под двести.

Михаил Николаевич не понял и удивился:

– Это еще почему?

– С вашей ксивой все можно.

Жандарм посуровел:

– Иди давай. Лишнего болтаешь. Мы что, опричники? Нас знаешь как ебут? Беспредельно. Во все дыхательные и пихательные. Каждый день по два раза. А теперь – шагом марш отсюда.

Я щелкнул каблуками и повиновался.

Машина стояла в ста метрах отсюда. Возле местного супермаркета. Я не настолько легкомыслен, чтобы подъезжать на хорошей машине под окна ФСБ. Особенно в маленьком городе, где у тебя непременно внимательно рассмотрят каждую гайку на колесе. Социальная маскировка – важная штука. Скромнее надо быть.

Конечно, я не поехал в Москву со скоростью двести километров в час. Даже ста километров не развил. Я был слишком удивлен. Для начала позвонил Славе Кпсс, назначил встречу, потом набрал номер Миронова.

– Он два дня как уволился, – сказал Миронов. – Я думал, ты знаешь. А что с ним такое?

– Потом поговорим, – ответил я. – Ничего страшного. Но надо увидеться. Жди меня в офисе.

– Понял, шеф, – ответил Миронов весело.

Вот гад, подумал я.

Революция как таковая меня не волновала. Как минимум одну – настоящую – я наблюдал лично. Намотанных на танковые гусеницы людей не видел, врать не буду, но толпы, флаги, водку, всеобщую эйфорию, пустые улицы, разбитые витрины, страх обывателей, запах соляра и тлеющих тряпок, и черно-белых маленьких лебедей, и бесславный конец ГКЧП, и выходящего из самолета Горбачева – сутулого, завернутого в одеяло – по11 мню, да.

Однажды в «Матросской Тишине» я угодил в карцер, на пятнадцать суток, и, когда меня подняли обратно «домой», то есть в камеру, я вошел в дверь наподобие Михаила Сергеевича Горбачева: с виноватой полуулыбкой, глаза в пол. Тогда мой товарищ Слава Кпсс грубо отругал меня.

– Разве после трюма в хату так заходят? – шепотом негодовал он. – Надо заходить вот так, понял?

Он расправил плечи, выпрямился и гордо поднял голову.

– Героем надо возвращаться, ясно? Отовсюду! Тем более из трюма.

Я сказал Славе, что понял.

Горбачев не вернулся героем. У той революции не было героев, и спустя год, когда рьяные коммунисты попрятались по углам, когда на каждом углу уже продавали доллары, гондоны, бухло и поддельные спортивные штаны, когда по обочинам встали эскадроны блядей, а в бывших книжных магазинах обосновались казино и кабаки – я понял, что правильно сделал, когда не поверил в революцию девяносто первого года.

Впоследствии мое отвращение к революции год от года все увеличивалось. Я знал, что революция пожирает своих детей, но не подозревал, что это будет происходить на моих глазах, и мне будет слышно чавканье и урчание жрущей революции, и мне будет видна обильная слюна, текущая по липким губам революции, и ее сладострастно зажмуренные глаза.

Прошло восемнадцать лет, нулевые годы закончились, и мне сейчас ясно: когда революция сожрет своих детей, она захочет сожрать моих.

Думаете, я не был романтиком? Спросите у моей мамы. У соседа по парте Поспелова. К восемнадцати годам у меня накопилось пять тетрадок стихов и песен. Я был настолько романтичен, что лишился девственности только в двадцать два года. Но даже в самые пылкие и романтические периоды я предпочитал сосредотачивать пыл и романтизм в одной точке: там, где было мое дело. Там, где трудился. А трудился я всегда – с четырнадцати до сорока, на протяжении двадцати шести лет – над созиданием чего-либо. Строил, изобретал, мастерил, придумывал. Все остальное мне неинтересно.

Могу казнить, резать, под пулями бегать, в тюрьме могу сидеть – но не от любви к революции, а просто я уродливый человек. Слишком жестокий. Таким, как я, нельзя сублимировать жестокость в разрушение – только в созидание.

Есть знаменитая скульптура Шадра «Булыжник – оружие пролетариата». Мускулистый мужчина, мощно напрягши торс, выламывает из мостовой камень. Скульптура очень красива и абсолютно лжива. Таких атлетически сложенных пролетариев не бывает. Однообразный физический труд уродует тело. Пролетарии в массе своей худощавы и угловаты. Но главная ложь – в форме камня. Мускулистый отрывает от земли бесформенный, дикий камень, тогда как булыжник – это обтесанный кусок гранита правильной прямоугольной формы. То есть сначала рабочий человек, созидатель, в поте лица трудился, прикладывая руки к дикому камню, придавая ему форму, скалывая углы, вбивая в мостовую, – и только потом революционный пролетарий изуродовал, разгромил, выломал этот камень, дабы швырнуть в сатрапов.

Революция очень красива, а я не верю красоте, я верю истине.

Слава Кпсс сильно горевал.

– Гадом буду, я не знал, – горько простонал он и даже, перегнувшись в поясе и уперев руки, сделал попытку 11 удариться лбом о капот моей машины. – Выходит, я тебя собственными руками подвел под мусоров!

В его дворе было некрасиво, но тихо и зелено, клены начинали желтеть, в распахнутом окне второго этажа маячило лицо старухи – она смотрела в переулок, как в телевизор. Я извлек из кармана пакет с салфетками, присел, протер фары. Удаление грязи с собственного автомобиля очень успокаивает; в свое время регулярные манипуляции с вытиранием разнообразных доступных поверхностей помогли мне избавиться от невроза. Надо все-таки попробовать завести лошадь, подумалось мне. Я бы ее каждый день чистил, скреб кожу щетками, причесывал гриву. Угощал сухарями. Мы бы дружили.