– Чуть запылилось: как прабабушке сорок дней справили, так тут ни разу не были. Немного приберёте, половички постелите из Икеи – и шик, блеск, красота! – уверенно ворковала хозяйка. Тётка-агент согласно трусила головой, мол, чего сомневаешься, Ларионова, – натуральный Версаль!

«Чуть запылилось?! Пылилось, видимо, с девяти до сорока. На «праздновании» которых вы «помыли» полы кофе, чаем и лимонадом. Для пущего эффекта!»

– Тут краник чуть поломан, так вы его плоскогубцами. Ну, или поменяйте. В туалете крышка слегка открутилась, а так всё удобно и даже полочка есть, – перед Сашкой открыли дверь в совмещённый санузел.

«Слегка открученная» крышка никогда не знала ни тряпки, ни моющих средств. Сама ванна вдохновила бы только Дали, падкого до скотологических миазмов, но никак не Галу. «Мебелью» назывались перекошенные кухонные тумбочки и стол, родного брата которого ещё живой Сашкин папа снёс на помойку году эдак в восьмидесятом. Обустройство «залы» было не менее помпезным: продавленный диван, насмерть зассаный покойной прабабушкой, упокой, Господи, её душу. Перекошенный шкаф, натуралистично до ужаса похожий на обрюзгшего пьяницу с подбитым глазом и воспалением тройничного нерва, намертво застыл в пространстве. Шевельни – и всё. Рухнет в придорожную канаву.

– У него слегка дверца перекошена, а ящички вы пока не открывайте – там всякое барахло бабкино, мы ещё не разобрали. А так-то он – ого-го! Из цельного дерева, а не из дощечек, как щас. Проветрите и пользуйтесь на здоровье! – хозяйка подошла к шкафу, протянула было руку, но он самопроизвольно издал такой глухой рык, похожий на упоминание какой-то матери, что она невольно отпрыгнула.

– Ссохся. Погоды жаркие, – извинилась она за шкаф. – Ну, вы уж тут сами… Вот и телевизор есть! – на ободранном столе высился громоздкий ламповый монстр отечественного производства.

«Это уже не хлам. Это – антиквариат!»

– Антенку наладите – и смотрите что хотите. Ну что, вас устраивает?

Сашка посмотрела на тётку-агента.

– Цена-то нормальная! За такую ничего лучше не найдёте.

– Я ещё подумаю.

– Будете долго думать – сдам кому-нибудь другому. Мне срочно, – вклинилась хозяйка. – Я тут вымою, и даже дороже сдам! – тут же обиженно добавила следом.

– Ну, значит, не судьба! – с облегчением выдохнула Сашка.

Под ворчание собственницы однокомнатного ужаса, Сашка с тёткой покинули помещение.

– Фуф! – выдохнула агент на улице. – Это ещё не самая плохая квартира за эти деньги, уверяю вас.

– Ну, знаете, в подъезде вообще можно бесплатно ночевать. И вшей с чесоточным клещом меньше шансов подцепить, спя в обнимку с бездомной собакой, чем на этом… ложе.

– Саша, давайте я вам поищу что-нибудь за МКАД. В Железнодорожном. Или в Одинцово. Время добираться – примерно такое же, а цена – значительно ниже. Вам же, как я поняла, не срочно?

– Не срочно, конечно. Но чем быстрее, тем лучше.

«Это же просто место для бегства, да, Санечка? «Своя», так сказать, берлога. А берлога и должна быть ЗА!»

– Да, пожалуй, вы правы.

– Вот и отлично. Подберу варианты – и завтра же вам позвоню.

– Хорошо. Только встречу давайте назначим на послезавтра, как бы «срочно» не сдавались «берлоги». Завтра я занята.

Агент улыбнулась. Сашка улыбнулась в ответ. Они попрощались и разошлись в разные стороны.

«Нормальная баба. И не такого, видимо, навидалась. Вся такая из себя разодетая Санечка, в штанишках за страшно сказать сколько у.е., ищет угол ценой в пакет кефира. И ни одного лишнего вопроса. И никаких денег в залог трудов. Надо будет ей просто Вовины духи подарить…»

Завтра Санечка никак не могла рассматривать опустевшие островки чужих жизней. Завтра у неё был Митя. Митя, Митенька, Митюша. Чудный, чудесный, мужчина-мужчина-мужчина. А она опять идиот. С той самой первой встречи – идиот-идиот-идиот. Уже вторую неделю идиот.

В ту густую августовскую ночь они просто бродили по городу, взявшись за руки. Он водил её «своими» маршрутами, целовал в закоулках и на скамейках, они пили кофе с виски в каком-то ресторанчике. Он рассказывал-рассказывал-рассказывал. И Сашке было так интересно слушать… Но он рассказывал не то, что обычно рассказывали ей мужчины. Дмитрий Югов относился к той породе, представителям которой вряд ли когда-нибудь потребуется помощь психолога. Он был здоровый – во всех смыслах, живой подвижный человек. А не чурка в костюме Адама, нашпигованная заученными правилами, но забывшая момент обретения души. Напрочь забывшая и потому не умеющая его вновь и вновь вызвать к жизни. Ему – не надо было вызывать. Он и был этим моментом.