— Знаю, — сказал полковник. — Намедни Дюк назвал меня «сэр». В любой момент я ждал, что Пирс отдаст мне честь. С ними не всё в порядке, точно тебе говорю. Они выжаты, и потому я позволил Хитрецу Роджеру снова приехать сюда. Ой, чую, что-то случится.

— И уже скоро, сказал отец Мулкахи, когда они оба в ужасе услышали, как Хитрец Роджер выкрикивал заклятия в адрес начальницы медсестер. — Я, наверное, пойду к себе, или хотите, чтоб я остался?

— Нет, — сказал полковник Блэйк. — Это моя вина, я сам разберусь с этой амазонкой.

Не успел отец Мулкахи уйти, как прибыла майор Халигэн. Они прилетела прямо из душа, кончики ее волос все еще были сырые и веревка шапочки для душа болталась позади обмотанного полотенца. Она была в ярости, и Генри, даже если б захотел, не смог бы не обращать на нее внимания.

— Это не госпиталь, — услышал он как кричит на него Главная медсестра. — Это дурдом, а виноваты — Вы!

— Ну, минутку, майор, — начал Генри, — вы…

— Не минутакайте мне тут! — продолжала Главная медсестра, — Если вы не остановите этих чудовищ, эту ТВАРЬ, которую они зовут Ловцом Джоном, и которая называет меня Горячие Губки и всех на это подбивает, я просто уволюсь и…

— Да черт возьми, Горячие Губки, — услышал свой голос Генри, — увольняйся к чертовой матери, и проваливай отсюда!

Пять минут спустя здоровый крепкий сон Радара О’Рэйли был резко прерван. Его разбудил телефонный разговор между Маргарет Халлиган и генералом Хаммондом, в котором майор Халлиган живописала картину военного госпиталя, где царят анархия и вседозволеность. Затем последовал разговор между генералом Хаммондом и полковником Блэйком, из которого Радар услышал, как генерал сказал:

— Генри, ради Бога, какого черта у тебя там происходит? Завтра утром в 9:30 тащись сюда, и я очень надеюсь, что твоя версия будет, черт возьми, намного лучше.

Радар поспешил в Болото. К тому времени Хитрец Роджер, окутав себя еще одной легендой, уехал к себе в госпиталь, оставив Ужаса и обитателей Болота расчищать поле битвы. Радар посвятил их в услышанный разговор.

— Знаешь, у Генри могут быть реальные проблемы, — сказал Ястреб. — Эта чертова дурища-сестра стала настоящей угрозой.

— Точно, — подтвердил Дюк.

— Ловец, — сказал Ястреб, — какого черта ты все время зовешь ее Горячие Губки?

— Я вовсе не всегда зову её Горячие Губки. Например, сегодня с утра я был с ней очень даже мил. Я назвал ее «Майор Горячие Губки».

— Что делать-то будем? — спросил Дюк.

— Ну, — сказал Ловец, — думаю, если б я не назвал эту террористку «Горячие Губки», а потом не натравил на нее Лопуха и Хитреца Роджера, генерал не жевал бы сейчас задницу Генри. Поэтому так уж и быть — я снизойду и обсужу это с генералом.

— Мы с тобой, — в голос сказали Форрест и Пирс.

Их встреча с генералом была назначена на 9 утра следующего дня, но они прибыли в его приемную аж в 8:30. На них была рабочая солдатская одежда, имевшая поношенный вид, без знаков отличия. Они присели на скамью, тянувшуюся вдоль стены. В приемной святая святых генерала, за рабочими местами сидели три вполне привлекательных члена Женского Военного Корпуса: лейтенант и два сержанта.

— Ну, — произнес Ловец Джон через несколько минут, — будем?

— Почему бы и нет? — ответил Пирс.

Из дебрей одежды каждый достал бутылочку с черной этикеткой «Джонни Уокер Блэк Лэйбл». Ранее, еще в ДвойномНеразбавленном, эти бутылки наполнили чаем от сержанта Мама-Дорогая, и теперь Дюк Форрест поднялся со скамьи и обратился к лейтенанту ЖВК.

— Эт-та, а нету ли у вас бумажных стаканчиков, дорогая? — спросил он вежливо.

Сбитая с толку лейтенантша достала стаканчики. Их наполнили и зажгли сигареты.

— Как думаете, этим бабищам понравится чай? — поинтересовался Ловец театральным шепотом.

— Это не бабищи, — ответил Ястреб. — Это два сержанта и лейтенант.

— А кто главнее, сержанты или капитаны? — спросил Дюк. — Мы их выше по званию?

— Не знаю, — пожал плечами Ловец.

— Даже если они главнее нас, может им тоже хочется чаю, — сказал Ястреб.

Дюк снова встал, ну ни дать ни взять джентльмен-южанин.

— Пардон, леди, вы эт-та, не желаете ли отведать чаю?

— Нет, спасибо, — холодно ответила лейтенант.

Болотники попивали чай в тишине. Вскоре молчание прервал Ловец Джон: