Сержант, который вел протокол, с удивлением посмотрел майору вслед: ничего подобного за майором раньше не замечалось.

Прошло несколько минут, прежде чем Фехнер обрел способность отвечать на вопросы Тельгена. Обвинение, брошенное майором, он, Фехнер, спасший от расстрела несколько десятков русских военнопленных в Гарбузино, воспринял как личное оскорбление. Он, конечно, понимал, что является соучастником преступления, за которое должен понести наказание. Он даже жаждал понести его, чтобы могла наконец зарубцеваться душевная рана, так мучившая его.

Он рассказал о событиях своего последнего дня на фронте.

— С нашего участка было снято много частей, и это в то время, когда мы сами нуждались в усилении. Создалось очень серьезное положение. Пехоте было приказано перейти в контрнаступление, а наши танки должны были заменить ей огневую поддержку артиллерии. Результат получился катастрофический. Русские открыли по нас такой огонь, что мы буквально натолкнулись на стену сплошного огня. Наступать в таких условиях было бессмысленно, и тогда я приказал своим солдатам отойти на исходную позицию, требовал у начальства, чтобы нас поддержала своим огнем артиллерия. Однако, прежде чем наше командование приняло решение, русская артиллерия накрыла огнем тот участок опушки леса, где находилась наша пехота. Меня вызвали в штаб дивизии «Викинг», где приказали немедленно выполнить приказ — наступать. Вскоре русские прекратили артиллерийский огонь, в атаку пошла пехота. Мне удалось отразить ее внезапный удар, но не успели мы опомниться, как нас снова накрыла огнем русская артиллерия. После этого огневого налета почти все наши машины были повреждены. К тому же кончилось горючее. Пехота была вынуждена отойти на отсечные позиции, расположенные в пяти километрах от переднего края. И тут откуда-то появился группенфюрер СС Гидле, который, начал поносить нас почем зря… и меня тоже…

Фехнер, казалось, забыл о настоящем, так живы были в его памяти вчерашние события. Его доверие к военному руководству окончательно пропало. Он уже не думал о том, что еще недавно называлось офицерской честью, и больше не верил в то, что, несмотря на потрясения военных лет, ему все же удастся как-то восстановить свое душевное равновесие.

— Что же произошло после этого? — спросил Тельген, понимая, что майор ошибся в оценке пленного. Непохоже, чтобы этот обер-лейтенант был рьяным эсэсовцем.

— Группенфюрер СС Гилле самым категорическим образом потребовал, чтобы мы повторили контратаку. Я доложил ему о потерях на батарее и об отсутствии достаточного количества горючего. Но, несмотря на это, он все же отдал приказ. Закопаться в землю! Выдвинуть орудия на опушку леса и там закопать их в землю!

— Закопать в землю пушки? — удивился Тельген. — Но ведь это не танки! Танки иногда закапывают, когда кончается горючее, и используют как доты.

— Закапывать орудия в землю все равно уже было некогда, земля была мерзлой, а русские оказались перед самым нашим носом. — Фехнер нервно мял в руках фуражку. — Это был чистый идиотизм…

— Нет, не идиотизм, а предательство. — Тельген решил использовать настроение обер-лейтенанта. — Вся эта битва была не чем иным, как погребением огромного количества войск.

Фехнер с удивлением посмотрел на Тельгена. Открытое лицо с волевым подбородком, смелый взгляд. Такие лица встречаются у крестьян и лесорубов Фламандии.

— Я военнопленный, — проговорил офицер, — а сражение продолжается и без меня.

— Вы заблуждаетесь, господин обер-лейтенант! Теперь Гилле уже не может командовать вами, теперь…

— …Командуют вот эти, — Фехнер кивком головы показал на сержанта, — или, может быть, вы?

Тон пленного разозлил Тельгена.

— Господин обер-лейтенант, ваше подразделение было уничтожено по вине вашего генерала.

— Не нашего генерала, а группенфюрера СС, — уточнил Фехнер.

— Согласен, группенфюрера СС. А чего ждут солдаты, которые еще остались в живых? У них, господин обер-лейтенант, есть совесть, вот к ее голосу они и должны теперь прислушаться!

Тельген говорил торопливо, он очень хотел до возвращения майора Ахвледиани уговорить этого обер-лейтенанта согласиться проводить соответствующую работу в лагере для военнопленных. По крайней мере, ему удалось заставить пленного говорить. Поэтому он сразу же перевел разговор на делегацию Зейдлица и членов Союза немецких офицеров.

— Генерал Зейдлиц сейчас здесь? — спросил его Фехнер.

— Да, в двух часах езды отсюда.

Фехнер смущенно замолчал. «Выходит, все, что я вычитал из листовки, чистая правда», — подумал он.

Как только Ахвледиани вернулся, ему сразу же доложили о результате допроса. Предложение Тельгена направить пленного обер-лейтенанта в группу генерала Зейдлица показалось майору сомнительным, но в конце концов он все же согласился на это. «Пусть уж немецкие генералы обломают себе зубы! Вы офицеры, я тоже офицер… Нижайший привет вам, генерал Зейдлиц!»

Майор позаботился о том, чтобы поскорее отправить Тельгена и обер-лейтенанта на мотоцикле с коляской, и приказал сопровождавшему их офицеру сначала заехать в политуправление штаба фронта.

— И передайте там, чтобы Фундингер немедленно связался со мной, как только вернется к полковнику! Обязательно! — попросил майор сопровождающего.

С тех пор как Фундингер со своей группой уполномоченных комитета «Свободная Германия» перешел линию фронта, майору все никак не представлялась возможность спокойно поговорить с ним. Тельген, находившийся вместе с товарищем, за судьбу которого беспокоился почти две недели, встретился с майором в прошлую ночь, когда только что вернулся из котла, перейдя линию фронта на участке соседнего подразделения, и передал Ахвледиани все, что ему сообщил Фундингер. Однако это явно не удовлетворило майора. Ему казалось, что радость встречи двух боевых товарищей могла помешать им увидеть самое важное. Ему хотелось иметь свое представление обо всем, и не в последнюю очередь о Фундингере как о человеке, о его качествах, которые позволяют, как казалось майору, поручить ему более серьезные задания.