Остальные солдаты не обращали на Руста никакого внимания; они слали или курили, уставившись перед собой в одну точку, один из них вырезал на палке орнамент. Каждый раз, как только поезд останавливался, из вагона спрыгивали двое солдат. Отходить от поезда более чем на двадцать метров запрещалось: это район действия русских партизан.

Русту не спалось. Время суток он различал только по тому, сидела девушка у закрытой двери вагона или, прикорнув у пылающей печки, смотрела в сумеречную пустоту. Руст видел только ее. Чувство вины, стыд, жгучая потребность предпринять что-нибудь не давали ему заснуть.

«Я должен с ней поговорить, чтобы она не смотрела на меня так, словно я ничем не отличаюсь от остальных немецких солдат. А собственно, к чему все это? Через несколько дней поезд остановится на одном из немецких вокзалов, придут другие караульные, а я пересяду в пассажирский вагон. Кто я для нее?.. И все-таки образ девушки будет преследовать меня в течение всего отпуска. Как обвинение».

Когда же наконец он решился заговорить с ней, девушка с презрением отвернулась от него.

Однажды вечером поезд остановился на открытом участке пути. Любу вместе с другими девятью девушками по приказу начальника эшелона перевели в передний вагон. На следующее утро она исчезла.

Это была последняя ночь, когда поезд шел по району партизанских действий…

— Ты, оказывается, вовсе не спишь, — сказал Жорж. — А я-то думал, что спишь, раз тебя не слышно.

— У меня такое чувство, будто я спал всю дорогу, — ответил Руст.

— Бывает, — согласился Жорж, словно обращаясь к самому себе. — Порой случаются такие вещи, что… — Он осторожно пытался прощупать почву: что привело Руста в такое состояние? Но сколько ни старался, Руст отвечал уклончиво. Это как раз и подтвердило уверенность Жоржа, Ничего, расскажет, когда они останутся наедине. Кто гарантирует, что Кюблер и остальные не проболтаются?

В целях предосторожности он решил пока не отдавать Русту письмо из дома, которое он получил для него вечером. «Если Руст прочтет его, он, чего доброго, еще не захочет действовать заодно со мной. Заскучает по дому или еще что. Кто его знает…»

На рассвете, когда грузовик проезжал через замерзший ручей, лед под ним проломился. Водитель то давал задний ход, то включал первую скорость, однако ничего не помогало: колеса увязали все глубже.

Тяжело дыша, Кюблер, Жорж и Руст старались вытащить машину из ручья.

«Как тогда под Воронежем», — подумал Руст. И тут его словно током ударило: «Только не надо больше Воронежа!» Он чуть не выкрикнул это вслух, однако страх и стыд удержали его, он подумал о Гарбузино и об Эрнсте, о большеглазой девушке из Мелитополя и о ее матери. Подумал о страданиях своего отца. Правильно ли Руст поступил, надев на себя эту форму? Он нес военную службу вот уже почти пять лет, как Кюблер и все остальные. Он сообщник тех, кто в оврагах расстреливает беззащитных людей. А отца своего ему так и не удалось освободить. Руст сунул руку в карман шинели. Листовка была на месте. Испытующе взглянув на Жоржа, Руст подумал: «Он меня не выдаст».

Подняв голову, Жорж прислушивался. Откуда-то доносился грохот канонады: с севера или с юга? В этом проклятом курятнике совсем разобрать невозможно. Да не все ли равно! Перейти на сторону русских ему удастся только на передовой.

Руст тоже услышал, как грохочет фронт. Как бы невзначай, чтобы не слышали остальные, он вдруг сказал:

— Сунь-ка руку в карман моей шинели.

Чем дальше они ехали, тем громче звучала канонада. Жорж, примостившись на заднем откидном сиденье, читал листовку.

— Ну как? — Руст подсел к нему поближе.

— Они правы, — тихо ответил Жорж. Однако сам текст заинтересовал его меньше, чем находящаяся под ним приписка: «Эта листовка является пропуском для перехода на сторону Советской Армии». — Вот это дело! Если бы знать, какие люди пишут такие вещи! Не появись они недавно в кинозале, я бы не поверил, что они существуют.

— Одного из них я знаю, — прошептал Руст.

— Знаешь?

— Да. Лейтенанта, который их привел. Он из нашей батареи.

— Дезертировал?

— В сорок втором. Хотел меня увести с собой.

— И что же?

Руст разочарованно махнул рукой:

— Я остался. Из-за отца.

Жорж наморщил свой лоб так, что даже на его маленьком носу появились складки.

— Вот как?

— Я хотел, чтобы они его выпустили. Он сидит в концлагере.

Жорж бросил взгляд на спящих и сказал подчеркнуто небрежно:

— Знаешь, друг, нам нужно держаться вместе! — Широким жестом он предложил Русту сигарету.

Не успели они по нескольку раз затянуться, как лица их помрачнели. Грузовик въехал в населенный пункт, на улицах которого было полно солдат и машин. Повсюду раздавались гул моторов, крики команд, шум голосов. Где-то свистел паровоз.