Тут у меня даже спор с большим философом есть, как толковать слово «нуссиан», [313] которое они различали. «Нуска» это значит «поидент», «новонуссиан» — это значит «новобрачный», а «нусиан» — это, вот именно… — так сказать, сам по себе факт изнурения плоти, но без обязательного брака и без воспитания детей.

Поэтому (по логике альбигойцев. [314] — Ред.) и дети, и жена любимая, и муж хороший — они являются христианами, составляющими этот мир, и, следовательно, творениями дьявола, которых надо извергать. Но если все материальное — дьявол, то персики, тыквы, люди искусства (это тоже христиане) — это все тоже надо извергнуть. Они занимались самым натуральным иконоборчеством. А были эти самые альбигойцы и манихеи от Бискайского залива до Китая. [315] И там, в Монголии, они тоже уничтожили огромное количество великолепных статуй, скульптур, которые оставили древние системы.

Как расценивать такую систему и почему я на ней столько остановился? Дело в том, что, особенно с точки зрения географии, эта система альбигойцев, манихеев, павликиан (в Византии), исмаилитов и прочих, — является негативной экологией. Мир не идеален, и они не собирались его хранить, они стремились к уничтожению всего живого, всего материального, и, следовательно, вместо приязни к системе они поставили во главу угла отвращение и ненависть. Негативная экология должна была волей-неволей уничтожить всю биосферу там, где возобладала бы эта антисистема. Но, к счастью, это было тоже ограничено, потому что они первым делом уничтожали свои собственные тела и не оставляли потомства. Этим все и кончалось. Полного уничтожения биосферы в тех местах, где манихеи побеждали, не происходило.

И тем не менее это отрицательное отношение ко всему живому явилось лозунгом для могучего еретического движения, которое охватило весь Балканский полуостров, большую часть Малой Азии, Северную Италию и Южную Францию, и привело к совершенно неисчислимым бедам.

Не надо думать, что противодействующие этому католики были в чем-то в каких-то отношениях лучше, святее или их учение было лучше, чем у альбигойцев. Оно было также логично в своей последовательности, с той только разницей, что они утверждали, что мир должен быть сохранен. И что жизнь, как таковая, не должна пресекаться. И поэтому они очень много убивали.

Казалось бы — парадокс. Нет, не парадокс. Для того чтобы жизнь поддерживалась, согласно диалектике природы, смерть также необходима, как и жизнь, потому что после смерти идет восстановление. А альбигойцы сделали очень хитрую вещь, они якобы из своих «идейных соображений» отказывались убивать живых существ с теплой кровью. И поэтому выяснить, кто альбигоец, кто не альбигоец, было очень легко. Давали человеку зарезать курицу — если он отказывался, то его тащили на костер. [316]

Вы скажете, что альбигойцы были лучше, они были такие гуманные, что даже курицу не могли убить. А выгодно ли это для кур? Ведь если бы кур никто не стал резать и есть, то их бы перестали разводить, они бы просто вымерли. То есть куры бы исчезли как вид. Только благодаря этой смене жизни и смерти поддерживаются биосферные процессы. Поэтому есть основания считать манихейское учение, в том числе и альбигойское, проявлением негативной экологии.

Что из этого получилось и почему я коснулся этого вопроса? Да потому, что вот тут-то и возникло первое могучее столкновение на территории Франции. Альбигойцы повели себя настолько вызывающе, что против них был организован крестовый поход. Крестовый поход так зря не организуешь, но альбигойцы не удержались и зарезали одного папского легата, очень высокого положения, посла — Пьётро де Кастёльно [317] его звали. Он был прислан (в 1202 г. — Ред.) из Рима, договаривался, не договорился, на обратном пути его прикончили (в 1208 г. — Ред.). Ну, а после этого, раз кровь пролилась — был объявлен крестовый поход. [318] И все рыцарство Северной Франции, мечтавшее о том, чтобы найти себе какое-нибудь дело, бросилось истреблять этих самых альбигойцев.

Альбигойцы эти были перемешаны с местным населением юга Франции, они были перемешаны с католиками. А поскольку альбигойцы считали, что весь мир — это зло, а против зла разрешены все средства, то они всем лгали, что они самые правоверные католики, а на самом деле занимались своими делами. И различить их было нельзя. [319]

То есть, по существу, произошло столкновение [320] между Южной и Северной Францией, то есть парижским королем Филиппом Августом, [321] который официально в крестовом походе не участвовал [322] (он был отлучен от церкви [323] за свои грехи, грехи у него действительно мерзкие, и он сам не мог надеть крест и идти во главе Церкви в поход, но деньги он на него давал); и его соперником, графом Раймундом Тулузским, который был просто граф, но владения имел не меньше французского короля, а богатства значительно больше, и он был при этом католик, а вовсе не альбигоец. Но, тем не менее, один (Филипп Август. — Ред.) поддерживал крестоносцев, а другой (Раймунд. — Ред.) поддерживал еретиков.

То есть, как видите, дело было не в лозунгах, а в стремлении победить друг друга. — А зачем, спрашивается? Почему такой момент, религиозный, который являлся делом совести, он вдруг стал лозунгом?! Да потому, что была такая тяга к действию, что это вылилось в повод к религиозной войне.

Победил Север. Тулуза была разрушена, Лион был оккупирован. Все замки альбигойцев, потому что большая часть их были феодалы, — они были взяты и уничтожены. [324] В общем, культура — богатая, провансальская культура, была растоптана северными рыцарями, которые насаждали грубые нравы парижан. Париж считался тогда диким городом по сравнению с Тулузой, Марселем, Лионом.