Чисто выбритый двойной подбородок затрясся от смеха.

— Я хотел сказать тебе об этом. Кателина настаивала, чтобы я сказал. Теперь она понимает все, что ты сделал.

— Демуазель де Шаретти не имеет к этому никакого отношения, — заявил Николас. — И все остальные — тоже.

— Я верю тебе, — отозвался толстяк. — Кателина и сама жалеет твою несчастную супругу. Если бы не ты, демуазель де Шаретти была бы в безопасности.

— Она в безопасности, — возразил Николас Де Рибейрак усмехнулся.

— В безопасности она окажется лишь после смерти, но не сейчас, пока я буду жить в Килмиррене, а Саймону придется искать себе другое место. Лучше бы он женился на дочери Рида и отправился в Англию с ее братом. Учитывая все его интриги в Кале, йоркисты приняли бы такого союзника с распростертыми объятиями. Он мог бы основать свою компанию в Саутгемптоне, в Лондоне, в Бургундии. Впрочем, с помощью Кателины он еще может сделать это. И все торговцы, которые не желают уступать пожилой вдове и ее мальчишке-любовнику, вероятно, согласятся объединить с ним усилия. Зависть погубила меня, и она же погубит тебя.

— При чем тут зависть? — удивился Николас.

— Антуанетта де Маньеле, — пояснил виконт. — Ты, должно быть, о ней даже не слышал. Вероятно, ей показалось, что король уделяет мне слишком много внимания. Она прознала о наших отношениях с дофином и донесла об этом королю. Если бы леди Кателина вовремя не предупредила меня, то я угодил бы в темницу. Можно сказать, что это ты помог мне спастись.

— Лишь в том же самом смысле, что я якобы убил вашего брата, — возразил Николас.

— О, разумеется, не напрямую. Но ведь ты всегда так действуешь, не правда ли? Кателина знала, что ей нужно действовать втайне, чтобы дать мне возможность ускользнуть. Она также знала, что в Сен-Мало стоит на якоре один из моих кораблей — «Сент-Пол». Кстати, я буду, весьма, благодарен, если ты не станешь использовать наше родовое имя. Клаас ван дер Пул и без того звучит слишком, похоже.

— Постараюсь не забыть, — ответил Николас. — И она постаралась посадить вас на корабль?

— Потому что оказалась там по твоим делам, — пояснил де Рибейрак. — Какая-то странная история со страусом. Я что, сказал нечто забавное?

— Да. Вы увенчали мой день. Это все, что вы желали мне сообщить?

Виконт удостоил Николаса презрительным взглядом.

— Глупец. Ты можешь мне понадобиться лишь для того, чтобы сказать тебе, кого убить, а кого оставить в живых. Когда ты перестанешь быть мне полезен, то я перестану обращаться к тебе.

— Я все понял, — Николас поднялся с места. — Но, возможно, в следующий раз у вас хватит смелости позвать меня от собственного имени.

Толстяк расхохотался.

— Не говори о смелости так, словно ты знаешь, что это такое. Одно могу сказать наверняка: ты больше никогда не получишь приглашения от супруги моего сына А если и получишь, то хорошенько подумай, прежде чем согласиться.

По пути домой он, должно быть, обидел множество знакомых, потому что не замечал и не слышал ничего вокруг, пока, наконец, не подошел к особняку на улице Спаньертс. Там на пути ему попался Юлиус, который спросил, как дела, и тут же ушел прочь.

Должно быть, он поговорил с остальными, ибо ни Тоби, ни Грегорио так и не появились, хотя повсюду в доме и во дворе Николас замечал улыбающиеся лица.

Сначала он не понял, в чем дело, но тут же вспомнил о страусе.

Его комната оказалась пуста. Там он недолго постоял, погрузившись в раздумья, а затем, поскольку необходимо было решить некоторые вопросы, направился в кабинет Марианны. Там с ней находился Беллобра, которого она тут же отпустила. Николас уже настроился на долгие объяснения, но та уже все знала: вероятно, Юлиус все же предпочел ничего не скрывать. Но, естественно, стряпчий не знал о последней встрече.

— Насчет страуса можешь не беспокоиться, — заметила Марианна. — Грегорио с Хеннинком все уладят, и даже Томмазо уже успокоился. Я предложила ему передать герцогу Франческо, что птица заболела, и продержать ее здесь еще восемь месяцев, пока перья не отрастут.

— Если только он сам сможет продержаться эти восемь месяцев, — Николас опустился на стул. — Похоже, я нуждаюсь в надсмотрщиках.

— Это Юлиус тебе сказал?

Она была чуть бледнее обычного, но во взгляде ясных глаз читалась уверенность и нежность. Николас внезапно заметил, как нарядно она одета, и вспомнил, что сегодня они приглашены на борт венецианского флагмана.

— Юлиус сказал, что они все готовы остаться. Несмотря ни на что.

Он ожидал, что она откликнется сразу. Но Марианна молчала.

— А ты, Николас? Ты останешься? — спросила она, наконец.

Сперва он не знал, что ответить. Прошлой ночью, когда он узнал, что ей все рассказали о Жааке де Флёри, а она сообщила Юлиусу и остальным об их родстве с Саймоном, они еще долго разговаривали, осторожно выбирая слова. И когда под конец она смущенно сослалась на женские причины, чтобы спать в одиночестве, он не был уверен в ее искренности, но оказался рад этому оправданию. Как вести себя, дабы проявить лишь приязнь и ласку, не пытаясь утвердиться или покорить новые высоты? Он этого не знал и боялся попробовать.