— Полагаю, ты беспокоишься по поводу тех тканей, которые вы отвезли ему, и денег, что он нам должен? — предположил Юлиус. — Ладно, пусть ты не сможешь восстановить красильню в Брюгге, но остается еще Лувен. И кондотта. Нельзя же всегда выигрывать. Боже правый! Да я бы никаких денег не пожалел, чтобы только увидеть лицо Жаака де Флёри. — Он помолчал, взывая к своему воображению. — И наверняка это будет большой отрадой для демуазель. По крайней мере, она теперь избавлена от семейства де Флёри и их мелких пакостей. Ты уже собираешься идти внутрь?

Без единого слова, Николас завернул в ворота постоялого двора. В последних лучах заходящего солнца, там, у коновязи, обнаружилась пара ухоженных лошадей, за которыми ухаживали слуги в ливреях. Упряжь была расшита шелком, а на чепраках и ливреях красовались одинаковые гербы с ястребами и алмазами. Знакомым был и вышитый девиз. Semper — означало «всегда». А «всегда» — означало «Медичи».

— У нас гости, — сказал Николас. — Мы могли бы уйти и дождаться, пока они не уберутся прочь. Но… не знаю. Я устал.

Прежде никому не было дела до того, как себя чувствует Клаас. Он вообще не говорил об этом. Но, разумеется, усталость и лихорадка подкосили его за последние дни, и он должен был беречь силы, если желал и дальше продолжать путь с прежней скоростью. Николас всегда отличался расчетливостью.

Юлиус без особого убеждения отозвался:

— Может, они ждут кого-то другого.

Лоппе, который, похоже, перенес свою способность к чтению мыслей с Феликса на нового хозяина, проскользнул внутрь, а затем вернулся и с недовольной гримасой доложил на том изысканно-отрывистом итальянском, который почерпнул в окружении герцога: гости явились именно к ним, и дожидались наверху, в их собственных комнатах.

Хозяин постоялого двора не мог не проявить почтения к Пигелло и Аччерито Портинари из местного отделения банка Медичи.

— Все равно они не станут ждать весь вечер, — предположил Лоппе. — Я мог бы снять для вас комнату в другом месте.

Он обращался к Николасу. Юлиус заметил, что он, вообще, нередко говорил с мужем своей хозяйки на равных, а вовсе не как положено рабу. Но Николас этого даже не замечал.

— Нет, — объявил тот, наконец. — Нам лучше увидеться с ними. Но ты можешь ложиться спать.

Лоппе не шелохнулся.

— Если час уже поздний для одного человека, то он поздний и для троих. Синьоры Портинари могли бы вернуться завтра.

На сей раз Николас все же взглянул на него, однако не выказал ни удивления, ни досады.

— Нет, — только и сказал он. — Я хочу выехать поутру.

И Лоппе тут же уступил. Он провожал своих хозяев взглядом, пока те не вошли на постоялый двор и не двинулись вверх по лестнице, ведущей к их комнатам. Там, ожидая их без малейших признаков нетерпения, восседал Пигелло Портинари и его брат Аччерито.

Мессер Пигелло в коротком легком платье с низким поясом, скрывавшим основательный животик, сегодня выглядел на редкость бодрым, и даже его костистое длинноносое лицо непривычно раскраснелось. Набивная шапка была украшена золотой брошью с крупным ограненным изумрудом, а на пальцах красовалось больше колец, чем в тот раз, когда Юлиус вместе с Асторре явился в Палаццо, дабы предъявить к оплате герцогскую расписку за кондотту. Прежняя любезная снисходительность теперь сменилась искренней сердечностью. Аччерито, хоть и с брошью поменьше, также казался весьма довольным жизнью.

Юлиус невольно удивился тому, что мессе Пигелло узнал Клааса, того самого парнишку, который привел ему лошадей Пьерфранческо; но тут же вспомнил, что, по словам Феликса, они с Николасом уже с тех пор наведывались к Медичи по неким загадочным деловым вопросам. Тем самым деловым вопросам, к участию в которых Николас приглашал его, но с тех пор так и не возвращался к этому разговору. Без сомнения, оба брата Портинари относились к Николасу как к равному. Они были весьма доброжелательны.

Доброжелательны, но не без толики осуждения, подобно камергеру дофина. Раз уж кампания Шаретти ведет дела с Домом Медичи, то мессер Никколо и его поверенный могли бы оказаться столь любезны, чтобы нанести им визит, раз уж оказались в Милане. Мессер Никколо, несомненно, слышал о банкротстве Тибо и Жаака де Флёри?

Юлиус тут же почувствовал себя лучше, несмотря на их очевидную ошибку, касательно статуса Николаса. Мессер! Хотя нет, как он мог позабыть, эта смехотворная женитьба… Ладно, несмотря ни на что, стряпчий был рад, что не уклонился от встречи. Он подумал было послать Клааса за прохладительными напитками, как внезапно с досадой сообразил, что придется идти самому. Когда он поднялся с места, извинившись, то Николас даже не обернулся к нему, — не говоря уже о том, чтобы возразить.

Юлиус торопился. Ему не терпелось узнать, насколько велика катастрофа, постигшая семейство Флёри. Когда они со слугой вернулись в комнату, то стол был так завален бумагами, что даже негде, оказалось, пристроить бокалы. И все листки исписаны в столбик. Раздутые шапки Пигелло и Аччерито колыхались вверх и вниз, разве что, не звоня, подобно свадебным колоколам, пока их владельцы изучали свои подсчеты.