— Что-то вроде того. И, впрочем, он это заслужил. — Веки Николаса опустились. — Господи Иисусе, мне пора.

Он открыл глаза и поднялся с места. Но задержался на пороге.

У Марианны де Шаретти все тело ныло от усталости, и больше всего ей сейчас хотелось, чтобы он ушел без единого слова. Не произносил бы никаких ловких, заранее подготовленных фраз, дабы послужить завершением всей этой истории, и на которые ей пришлось бы подыскивать столь же искусный ответ.

— Думаю, сегодня вы будете крепко спать, — промолвил он вместо этого. — Завтра все утро я буду во дворе либо в кабинете. Пошлите за мной, если понадоблюсь.

Он наградил ее одной из своих щедрых внезапных улыбок, но глаза оставались по-прежнему сонными. Она также улыбнулась в ответ.

— Доброй ночи, Николас. — И проводила его взглядом до дверей. Он обернулся, касаясь засова, и словно бы приготовился что-то сказать, но вместо того опять улыбнулся.

Ей не следовало бы обращать на это внимание. И все же она спросила:

— Что ты хотел?

Он по-прежнему улыбался, не трогаясь с места.

— Одолжение, о котором я не решился просить.

Ей сделалось любопытно. Судя по тону его голоса, причин для тревоги не было.

— Ну, так теперь ты передумал. И что же это?

— Я до сих пор не знаю, какого цвета ваши волосы. Против воли она вздернула подбородок. Щеки горели от близости к огню. В его сонном взгляде было все, что способно обезоружить: приязнь, лукавство, мольба. Это чисто умытое лицо к мессе, с приглаженными волосами и смешинкой в глазах над какой-то невинной проделкой.

Марианна де Шаретти поднялась со стула и с улыбкой глядя в глаза тому, прежнему Клаасу, принялась вытаскивать булавки, удерживавшие на месте круглый чепец.

Сегодня поутру у нее не было времени, как обычно, заплести волосы в тугую косу, и теперь, когда она подняла над головой жесткую конструкцию и встряхнулась, то волосы рассыпались по груди, по плечам и по спине. Они были того же цвета, что и ее рукава: темно-каштановые, с рыжеватым, а местами и красноватым отливом. Это было первое, чему она научилась, — как окрашивать ткань под цвет волос. Когда она распускала их на ночь, Корнелис сравнивал их с катайским шелком.

Теперь же ее второй муж взглянул на нее добродушно и невозмутимо и промолвил лишь:

— Да, так я и думал.

Ну, разумеется, он мог знать, какого цвета ее волосы. Конечно, она всегда закрывала их, но случайная прядь или линия пробора могла показаться из-под чепца. А теперь он видел, что в них нет седины и ей нечего стыдиться. В какой-то мере, это было тем самым завершением, которого она так опасалась. Но несмотря даже на то, что она вполне улавливала ход мыслей Николаса, Марианна де Шаретти не могла упрекать его это. Она улыбнулась.

— В следующий раз они будут черными. Я меняю цвет каждые пять дней. К чему иначе быть хозяйкой красильни?

Он ответил широкой улыбкой.

— Тогда, полагаю, это может стать поводом к расторжению брака. До завтра.

Дверь за ним закрылась, и Марианна де Шаретти осталась одна в пылающем облаке своих роскошных волос.

Если бы за всеми этими удивительными событиями в ее жизни не последовала так скоро Пасха, а затем и турнир Братства Белого Медведя, то, вероятно, Марианне де Шаретти пришлось бы куда сложнее. А так со следующего же утра хозяйка компании невозмутимо отправилась по своим делам, обходя склады, рынки и торговые конторы на улицах, где повсюду слышался яростный треск веретен, повизгивание насосов, рокот катящихся тачек и телег, — ибо город торопился закончить все свои дела перед церковными празднествами и последующими увеселениями.

Разумеется, люди спешили поприветствовать ее; друзья старались дать понять, что она сделала хороший выбор, — независимо от того, что они думали на самом деле. Деловые партнеры считали своим долгом в начале разговора отпустить небрежную шуточку о том, что теперь им следует быть с нею поосторожнее, раз в советниках у нее появился столь деловитый молодой человек. Друзья семейства Адорне и все те, кто относился к ним с почтением, в общении с демуазель де Шаретти проявляли любезность и осторожность.

Лишь только дети не знали ни того, ни другого. Их было немного, но всякий раз, когда она слышала хихиканье за перилами моста, за лестницей или из дверей, то знала, что это было отражением мнения старших: подслушанный разговор шокированной матушки или изумленной горничной. Лишь однажды им и впрямь удалось причинить ей боль: когда три тоненьких голоска вразнобой затянули: «Манкебеле! Манкебеле!» Хромая Изабелла, знаменитая ростовщица… Марианна де Шаретти не стала оборачиваться, чтобы выяснить, кто эти дети и из какой они семьи. И она никому ни слова о них не сказала.