Но на сей раз ему не удалось развеселить своего спутника. Возможно, потому что он сам был не в настроении шутить. Феликс, в свою очередь, обрушился на него, утверждая, что сам прекрасно знает, что желает услышать его мать. Что он устал от этой темы, и вообще, это не имело к Клаасу никакого отношения.

Исходя из своего немалого опыта, Клаас на время оставил эту тему и попытался немного привести в чувство и Феликса, и себя самого. Они уже подъезжали к Брюгге, когда Феликс, уже совершенно взбодрившийся, упомянул о Мабели.

Все всегда и повсюду поддразнивали Клааса по поводу его похождений. Он принимал это философски. Каковы были его подлинные чувства по отношению к той или иной девушке, ему не требовалось сообщать посторонним.

Однако за три месяца своего отсутствия он привык к тому, что все личные дела, если таковые и имелись, остаются личными; а со времени возвращения он был слишком занят, чтобы уделять этим делам внимание. Конечно, за исключением тех, избежать которых оказалось невозможно. Разумеется, в первый же день в Брюгге Феликс сообщил ему, что Джон Бонкль завоевал привязанность Мабели. Поскольку Клаас считал Джона славным парнем, он с этим смирился, и даже взял на себя труд сгладить возможные разногласия между ними, заявив и Джону, и позже самой девушке, что ни к кому не предъявляет никаких претензий.

Менее всего он был готов обсуждать Мабели с Феликсом, тем более по дороге домой из Гента. А началось все с иной, внешне куда более опасной темы.

Феликс внезапно заявил ему:

— Вообще, не понимаю, почему бы мне не достать свои доспехи прямо сейчас. Ты все равно о них знаешь. Можешь сказать, что это одолжил мне кто-то из свиты дофина. Ты сможешь вычистить их для меня, и я их надену на турнир Белого Медведя.

— Так, стало быть, ты записался?

— Они меня приняли. Как раз перед отъездом. Еще две недели впереди. Я буду тренироваться каждый день. Это самый большой турнир во Фландрии, во Франции, даже во всей Европе. И они все будут там. Гистель, Грутхусе, возможно, и сам граф Шароле. И все рыцари Золотого Руна, которые смогут приехать. Знаешь, тот, кто выиграет копье, провозглашается победителем на весь год и ходит из дома в дом со своей свитой…

— Это стоит кучу денег, — Клаас моргнул. — Как ты их раздобыл? — Он старался говорить потише, чтобы их разговор не могли подслушать лакеи, ехавшие сзади.

Феликс ухмыльнулся.

— А ты не догадываешься? Ну, это кое-что из тех вещей, о которых ты не знаешь. Вроде Мабели.

— Мабели?

Ухмылка Феликса под одолженной соломенной шляпой сделалась еще шире.

— Я купил Мабели у Джона Бонкля.

— Что?

Клаас натянул поводья и остановил лошадь. Лакеи столпились сзади. Феликс, улыбаясь, проехал еще несколько шагов, а затем, обнаружив, что остался один, развернулся, улыбаясь еще сильнее. Лакеи вопросительно уставились на Клааса, который огляделся по сторонам, завидел вдалеке деревья и коротко бросил:

— Мы поедим там. Ступайте и ждите.

Лакеи продолжили путь, не глядя друг на друга, покуда не оказались вне пределов слышимости. Феликс остался на месте. Глаза его сверкали.

— Ага! — воскликнул он. — Жалеешь, что сам не додумался до этого?

Клаас поставил кулаки на седло и оперся на них.

— Деньги перешли из рук в руки за прелести Мабели? Джон Бонкль продал ее тебе?

— Он сперва не хотел, — признал Феликс. — Но он купил меховую шапку, не сказав отцу, и не мог за нее расплатиться.

— Бедный Джон Бонкль. И как он объявил об этом Мабели?

Улыбка сошла с лица Феликса.

— Откуда мне знать? Наверное, сказал ей, что это в последний раз, и что теперь она будет приходить ко мне. Она должна быть готова к моему возвращению из Лувена Сегодня. — Лицо его прояснилось при этой мысли. Он вновь призывно улыбнулся. — Дешевле, чем прошлой ночью, да?

Клаас не шелохнулся.

— А как же Грилкине?

Улыбка исчезла вновь.

— А что Грилкине? — недоуменно переспросил Феликс. — Какой закон говорит, что нельзя спать с другой девицей каждую ночь, если так хочется? Да если бы и был такой закон, ты никогда об этом не думал.

— А скажи мне, — попросил Клаас, — что ты будешь делать, если Мабели не придет?

Феликс сердито уставился на него.

— Конечно, придет.

— От Джона Бонкля к тебе, вот так запросто. Зная, что за нее заплатили деньги. Если она придет, то кем она станет после этого?

— Я уезжаю, — заявил Феликс и дал шпоры коню.

Выбросив вперед руку, Клаас перехватил поводья. Лошадь Феликса дернулась и затопталась на месте. Феликс вскинул хлыст, и Клаас свободной рукой схватил его за запястье. Вскрикнув, Феликс выронил плеть, и пальцы его обмякли.

— Ах ты, ублюдок! Ты сломал мне руку. Теперь я не смогу…

— Будет как новенькая через десять минут, когда мы закончим этот разговор, — заявил Клаас. — Если Мабели не придет к тебе сегодня, как ты поступишь?

Феликс побелел от ярости. Дыхание со свистом вырывалось через стиснутые губы.

— Я купил ее. Если она не придет, я сам пойду за ней.

— Прямо в дом Меттенея?

Феликс недобро усмехнулся.

— Необязательно. Должна же она когда-нибудь выйти на улицу.

— И тогда ты ее похитишь. Отведешь в какое-то укромное место и изнасилуешь. И будешь повторять это всякий раз, когда захочется? Или ты думаешь, она уступит после первого раза?