Похоже, Седой считал Огонька чем-то типа одержимого — но слушал, поскольку тот умел лечить. А над головой стояло созвездие Ухо Лисички… на него и равнялся подросток.

Умеющие лечить — урши. Их почитали всюду. Но этого трудно было почитать — он почти ничего не умел, кроме как исцелять. Седой смирился с этим — значит, такой, какой есть.

Седой не мог понять, куда все время рвется этот чужак — и зачем. Что он боится харруохану, было правильно.

Но тот обрадовался, когда Седому пришлось покинуть племя. Это было странно. Горстка рууна не могла хорошо защищаться, не имела убежища… а он рвался вперед и вперед.

Седой давно бросил бы его, но пока на пути не попадалось ничего, пригодного для стоянки.

Только раз они отыскали небольшое озеро — спутники вознамерились остаться там, но Седой прислушивался, принюхивался, и настороженность не покидала его.

А чужак с рыжими волосами что-то говорил на птичьем языке, заглядывая в глаза — он не хотел оставаться.

Седой понял, что оба были правы — случайно ли тот, рыжий хору, стремился отсюда быстрее?

Ночью на них напали местные охотники. Их было совсем мало, поэтому никто из спутников Седого не погиб — и Белка вовремя подняла тревогу.

Но пришлось уходить, и быстро.

Котловину, подобную той, где жили раньше, нашла Белка. Девчонка обладала сверхъестественным чутьем — Огонек, привыкший вроде к необъяснимым способностям рууна, все же диву давался. По дну котловины — меньшей раза в три, но уютной — бежал тонкий ручей. Камни, скатившиеся со склонов, легко было перекатить ближе к центру и укрепить свежесозданные шалаши, чтобы те не сносило ветром. Мужчины рууна довольно удачно охотились, и скоро новое стойбище украсили невыделанные еще шкуры.

Еще две луны прошли быстро — Огонек почти позабыл человечий язык, зато на удивление ловко выучился подражать голосам птиц и зверей. Порой сомневался — не умел ли и раньше?

Потом дожди хлынули, раньше, чем ждали дикари. Два дня — бешеный ливень, порой приостанавливался — и гром просыпался, молнии зубами сверкали. Лес готовился — скоро небо начнет плакать, и долго еще не осушит слезы.

После дождей уже не первый оползень случился — но раньше все на другой стороне. А тут вроде прочно камни лежали.

Дочь леса, Белка, легкая и проворная, все-таки оступилась как-то на мокром камне — и покатилась вниз. Огонек неподалеку сидел, качнулся вперед, не сообразив, что она-то куда привычней падать. И сам не удержался. Полетел следом за ней; быстрее катился — обогнал, в ее щиколотку вцепился, ухитрился удержаться, дыхание перевел… Подполз к ней, надеясь не растревожить камни — а они, поразмыслив, поползли по склону быстрее его.

Огонек прижал девчонку к себе и зажмурился.

Почему-то было уютно и совсем не чувствовалось ударов — на миг почудилось, что находится в середине голубоватого рыбьего пузыря. Стенки упругие, прозрачные, легкие. Тепло было и даже спать захотелось.

Сообразил, что сидит, сжатый камнями со всех сторон, лишь когда Белка зашевелилась. Двигаться было сложно, однако в щели между камнями виднелось небо. Тогда закричал — и услышал встревоженные звуки, которыми обменивались между собой дикари.

Соплеменники опасались приблизиться к завалу — вдруг снова полетят камни? Все равно те, что там, не дышат больше, говорили Седому. Но тот настаивал, свирепо рыча, и отвешивал оплеухи особо робким. Тогда рууна по одному стали подходить и растаскивать камни. Понемногу уверились, что новый обвал не грозит, и стали шевелиться уверенней. Скоро между камнями увидели торчащую рыжую прядь. А потом услышали голос чужака и резкий визг Белки.

Подросток почувствовал, что способен дышать, только когда смог покрутить головой и увериться, что небо и лес никуда не исчезнут, и что крошечная девчонка рядом — верещит громко и вполне по-живому. Только тогда — выдохнул полной грудью, чувствуя головокружение и блаженную слабость. Дикари показались родными — обнял бы всех, если б не боялся упасть.

— Урши, урши, — твердили они, глядя со страхом на Огонька. А тот, весь в синяках, цеплялся за Белку — девочка оправилась на удивление быстро.

Огонек смотреть не мог на камни — осторожно, боясь подвернуть ногу, стал спускаться по склону вниз, благо, идти было недалеко. Дикари следовали рядом — на расстоянии вытянутой руки, и отдергивались, стоило полукровке качнуться невольно в их сторону. На Белку поначалу тоже поглядывали с опаской, но мать девчонки скоро отважилась потрогать собственную дочь, а после уже не отпускала от себя. Потрогали ее и другие члены племени, не исключая Седого. Тот — единственный — протянул руку и к Огоньку, но передумал, и просто шел сзади.