– Не я ли, Гендальф, клялся Хомраду и Свейну, что когда–нибудь и сам построю свой Асгард?

Скальд отвечал:

– В твоей клятве нет ничего удивительного. Ведь ты был тогда еще совсем ребенком, а значит, верил во многие чудеса. Мало ли о чем мечтают в детстве?

Таким образом, Гендальф не принял всерьез слов ярла и только поразился его памяти. Рюрик больше ни о чем его не спрашивал. Сына Олафа затем повели в главный храм города; тот огромный храм принимал под свой купол множество людей, и вся Рюрикова дружина могла там уместиться. Там Рюрик увидал распятого Бога греков. Затем император встречал его в своем дворце. В то время в войске императора служили норвеги и датчане, так что викинги нашли там некоторых своих знакомых. Но особенно много было на греческой службе русов, про которых и здесь говорили, что они настолько своенравны, что не подчиняются у себя в Гардарики ни одному вождю, отчего часты между ними свары и стычки.

Когда же отплывали викинги обратно на родину с богатыми греческими дарами, рабынями и прочей добычей, Рюрик Молчун повел разговор со своим кормчим и вот что сказал:

– Странен Бог, который дал распять себя на кресте.

Кормчий Визард ответил ему:

– Это слабый Бог, если он дал себя распять. Вот Один и Тор никому из смертных не позволят даже приблизиться к себе, если этого не захотят.

Рюрик возразил Визарду:

– Здесь ты не прав. Он не слаб, иначе столько народов не пришло бы к Нему. А так, половина мира поклоняется Тому, Кто дал распять себя на кресте.

Не мог утерпеть старый кормчий и ответил с неудовольствием:

– Сдается мне, не о том думаешь и не тем забиваешь себе голову. И правда — что случилось с тобой? Не скрою, раньше ты был задирист и невыносим, но теперешнее твое поведение более чем странно. Какое тебе дело до Бога греков? Вот что посоветую: не забудь–ка поднять голову, когда покажется вершина Бьеорк! Тор и Один не простят, если не уважишь их…

Вспыхнул Рюрик — вся прежняя несдержанность проявилась в нем — он заявил довольно резко:

– Твое дело, Визард, — править рулем, а уж я сам решу, как встречать мне Бьеорк–гору.

Кормчий только пожал плечами.

В том походе поразил многих викингов Рюрик тем, что, когда возвращались драконы моря на родину, он приказал отпустить рабов, которые ему принадлежали. Стеймонд Рыжеусый и Стурла Мореход подступили к ярлу с вопросом — отчего Молчун принимает подобные необдуманные решения, и вот что услышали: «Несвободные не могут повелевать подобными себе».

– Не ослышались ли мы? — переспросили Стеймонд и Стурла. — Ты, потомок Сигурда, называешь себя несвободным?

Когда ярл ответил утвердительно, оба викинга только руками развели. Между собой с тревогой признали они, что Рюрик, пожалуй, ведет себя еще более непонятно, чем Эльвир Детолюб: сам неожиданно заявил, что подобен сделанному из глины — такое признание чрезвычайно взволновало не только их, но и остальных дружинников. Даже те, кто многое повидал на своем веку, удивились в высшей степени глупым словам ярла и подобному поступку. Правда, отнесли все это к молодости и чудачеству нового своего вождя — вот только Визард с Гендальфом встревожились уже всерьез. Стурла оказался проницательнее прочих, настолько он был потрясен, что с тех пор стал распространять слухи о помешательстве Рюрика Молчуна.

Донесли Рюрику о тех слухах, но ярл не придал им никакого значения.

Тем временем корабли пришли к Бьеорк–фьорду. Показалась великая гора, все бросили весла и устремили взгляды на ее вершину и, боясь гнева Одина, бросали в воду монеты.

Рюрик вот что сказал, когда все молчали:

– Странен Бог, который позволил распять себя.

Видно, он об этом только и думал. На пиру же, когда воины принялись хвалить бесстрашие ярла, наклонился к Визарду и тихо признался:

– Страх перед Бьеорк–горой — первая тайна. Но, оказывается, есть и вторая — распятый Бог, управляющий половиной мира.

Мудрая Астрид услышала эти слова — она крепко призадумалась.

Астрид вот что сказала как бы невзначай своему сынку:

– Часто говаривал твой отец: тот наверняка пропадет, кто занимается в Мидгарде не своим делом и сворачивает с пути. Самое же последнее — связаться с глупцами и всякое себе выдумывать!

Мимо ушей пропустил ее слова Рюрик — и Астрид встревожилась еще больше. Сердце ее не обмануло. Вскоре после возвращения ярл позвал к себе колдуна и повел такой разговор:

– В сундуке своего прадеда Гудмунда разыскал я кольчугу, она немного проржавела, но ни одной вмятины или пробоины я на ней не разглядел. Это добрый знак, но нужно мне, Отмонд, чтобы она была еще и заговорена. Да так, чтоб никакое ответное заклятие не могло бы ее пробить. Впервые я прошу тебя об этом и думаю: ты не откажешь в просьбе. Я же щедро тебя награжу, не сомневайся. Но дай слово, чтобы никто не прознал об этом.

Колдун, смекнув, что Рюрик неспроста к нему подступился, воскликнул:

– Не надумал ли ты схватиться с самим Тором?

– Какая тебе разница! — заявил Рюрик.

Колдун тогда сказал совершенно серьезно:

– Вся–то загвоздка в том, что самому тебе придется попотеть как следует, если захочешь заговорить кольчугу. Вот только не знаю: сможешь ли ты вынести подобное испытание. Порой оно бывает не под силу человеку даже искушенному и закаленному.

– Впереди самых отчаянных берсерков приучил я себя находиться в битвах, — ответил Рюрик, — и привык не задумываться о страхе во время боя. Если дело касается Мидгарда, что может меня остановить?