– И я тебя узнал, — ответил тогда Рунг. — Ты единственный отпрыск ярла Олафа, сына Сигурда, несносный драчун и забияка. Бонды говорят, что никакая плеть не способна приструнить тебя, норовистого бычка… Слышал я, за хорошие дела отсиживаешься ты в этих местах!

Рюрик вспыхнул, гонора была ему не занимать:

– Поосторожней! Кузнец Свард так же позволил поработать своему языку. Мать моя, Астрид, едва спасла его. Но он–то хоть достойно оборонялся. Ты же, насколько я вижу, не способен поднять и хворостину.

Рунг рассмеялся:

– Зато ты, как я посмотрю, от большого ума собрался делать возле берега каменную запруду.

Так они обменялись любезностями, и Рюрик, подняв ногу на камень и сжимая рукоять заговоренного Свардом меча, сказал:

– Визард говорил мне, что еще деду моему ты делал отличные корабли. Но что–то повернулось у тебя в мозгах, сделался ты почище Отмонда.

Рунг Фергюнсон кивнул на это:

– Кормчий ярла Олафа прав — я больше не строю кораблей для разбоев и прочих безобразий, на которые горазды сыны фьордов. А вот тому, кто захочет достичь конца океана и поглядеть в пасть самому Ёрмунганду, я, пожалуй, сработаю отличный дракон. Только не находится охотников на стоящее дело. Задача, видно, не по зубам любителям мертвечины.

И при этом Фергюнсон посмеивался, а Рюрик не нашел ничего лучшего, как начать хвастаться перед Корабельщиком. Он предупредил, чтобы тот так не дерзил неосторожно, ибо он, Рюрик, секирой убил медведя в Исландии и сломал хребет волку. Он многое еще чего наговорил про себя, пока Рунг его не перебил:

– Знавал я одного раба, — сказал Корабельщик. — Тот мог с одного удара убить быка, а любой конь, когда он залезал на него, прогибался под ним, точно новорожденный жеребенок. На себе перетаскивал он большую лодку, а греб за четверых — да так, что и паруса было не нужно. В кулаке он сжимал камень и превращал его в песок, а зубами мог грызть железо… Но он был раб, вот в чем штука!

Рюрик заносчиво воскликнул:

– Ты разговариваешь со свободным, Рунг Корабельщик. Заруби на своем носу… Я сам расправлялся со сделанными из глины и делаю то, что хочу…

Рунг тогда так расхохотался, что чуть не свалился с камня.

– Ты–то истинно свободный? — спрашивал. — Заберись–ка тогда на вершину горы Бьеорк, сын благородного ярла! А после — вот тебе моя дурацкая голова, делай с ней все, что захочешь.

Рюрик сказал:

– В битвах рубил я днища кораблей, толщиной с локоть. Что мне твоя голова, Корабельщик! Пустой орех!

Рунг сказал:

– Не говори «гоп», пока не перепрыгнешь.

Рассвирепел сын Олафа, вытащил меч и что есть силы плашмя ударил мечом по камню. Он уже прочно сидел на крючке, чего Рунг и добивался. Рюрик пообещал:

– Когда я спущусь с горы, то размозжу твою голову.

Рунг сказал:

– То–то и оно, что мне нечего за нее опасаться!

И еще ответил висой, на которую Рюрик не обратил никакого внимания. Это была странная виса. Рунг спел:

Хрупкое стекло даст жизнь новому миру.

Конец мелкого будет началом великого.

Одно знаю — волки Фенрира подохнут.

И только Строителю дано возвести Асгард.

Рюрик перебил эту вису:

– Давно говорили о том, что сошел ты с ума. Но все равно это не спасет твой череп.

– Тогда поторопись, свободный! — издевался Рунг. — Спеши, пока страх не схватил тебя за ноги!

И отвернулся от хвастуна, а Рюрик в горячке тотчас поспешил к горе Бьеорк. По дороге он твердил сам себе: «Если удавалось мне залезать на самые отвесные скалы, отчего же сейчас не взобраться на лысую вершину, на которой и не растет–то ничего?» И еще он твердил: «Меч мой заговорен. Разве посмеет пусть самый что ни на есть волшебный волк накинуться на меня?! Пусть сидит там сам Локи со всеми гадами — ничего не успеет и он поделать, ибо одним махом взлечу я на эту гору. И уж тогда держись, Корабельщик!»

Так он приговаривал скрипя зубами, и голова его плавала словно в тумане — настолько Рунг его разозлил. Достиг он подножия и не мешкая начал забираться на гору; камешки так и катились из–под ног. Но как только он миновал ясень, которому приносили дары и жертвы, и попытался залезть повыше, внезапно вспомнил о том, что говорили Отмонд, Гендальф, Визард и многие другие люди, — и вдруг невиданный страх овладел им. Стоило только Рюрику поднять на вершину голову — пелена оказалась перед глазами, руки и ноги ослабли. Он весь обливался потом — такого раньше с ним не случалось. Сердце его так заколотилось, что готово было выпрыгнуть, и не в силах он был совладать с дрожью. Нёбо его сделалось сухим, а голова кружилась. Рюрик готов был от ярости откусить собственный язык, выхватил он меч и принялся махать мечом, но рука сама собой опустилась. И так он ослабел, что и шагу не мог ступить. Когда же повернулся к вершине спиной, то словно кто–то толкал его в спину. Он и побежал назад, и чем ближе спускался к подножию, тем легче становилось — ноги так его и несли с горы Бьеорк — от стыда он готов был убить себя и не знал, куда и деваться. Готов он был грызть камни. И все чудился ему проклятый Рунг, который над ним так посмеялся. Вот как оно получилось!

Что же касается ярла Олафа, то, когда дела были улажены и затаивший обиду Синьбьорн покинул Бьеорк–фьорд, Олаф тут же послал к Рюрику Гендальфа. Хижина, в которой тот должен был находиться, оказалась пустой, очаг давно остыл — видно, несколько дней в ней никто не жил. Гендальф встревожился. Когда после безуспешных поисков возвращался он к ярлу, то повстречал Рунга Фергюнсона:

– Тебе случайно не попадался сын Олафа?

– Три дня назад встретился он мне здесь, на берегу, — ответил мастер. — Мы славно с ним поговорили. После этого очертя голову бросился он бежать — и больше я его не видел.