Проникнутый невольнымъ удивленіемъ къ этой необыкновенной догадливостисвоего палача, Робинъ испустилъ не то стонъ, не то крикъ и, порывшись нсколько времени въ карман своего жилета, вынулъ оттуда кусокъ млу.

— Изволь, миссисъ Браунъ, напишу. Только ужъ ты ни о чемъ больше меня не спрашивай: это было бы безполезно. Я ничего не знаю и, слдовательно, ничего не могу сказать. Долго ли и зачмъ будутъ они хать порознь, что и какъ станутъ длать, когда съдутся, — все это мн столько же извстно, миссисъ Браунъ, какъ и теб, то есть, я ршительно ничего тутъ не смыслю. Ты сама повришь, если скажу, какъ я отыскалъ это слово. Сказать, миссисъ Браунъ?

— Скажи, лебедикъ.

— Изволь, бабушка. Когда… только чуръ уже больше не спрашивать! — говорилъ Робинъ, поворачивая къ ней свои глаза, которые были теперь безсмысленны и сонливы. — Не станешь спрашивать?

— Не стану, касатикъ.

— Ну, такъ это случилось вотъ какимъ манеромъ. Оставивъ со мной эту леди, хозяинъ положилъ ей въ руку какую-то записку, сказавъ, что это на случай, если она забудетъ. Но она не боялась забыть, потому что, лишь только онъ отвернулся, она изорвала бумагу въ клочки и выбросила за окно кареты. На бумаг было всего только одно слово — я это хорошо видлъ — и я поспшилъ подобрать клочекъ, на которомъ оно было написано. Это слово я, пожалуй, нарисую теб, миссисъ Браунъ, да только смотри, помни свою клятву.

М-съ Браунъ, замтила, что очень помнитъ. Не имя больше никакихъ возраженій, Робинъ медленно и съ большимъ трудомъ началъ рисовать на стол мломъ:

— "Д"; старуха громко произнесла эту букву, когда Точильщикъ ее начертилъ.

— Да будешь ли ты молчать, миссисъ Браунъ? — воскликнулъ Робинъ, съ нетерпніемъ обращаясь къ старух и закрывая ладонью написанную букву. — Складывать вовсе не слдуетъ, иначе я перестану писать. Пожалуйста, бабушка, не шевелись.

— Ну, такъ ставь буквы подлинне, касатикъ, отвчала старуха, повторяя свой тайный сигналъ, — мои глаза, ты знаешь, не хорошо разбираютъ и печать.

Пробормотавъ что-то про себя, Точильщикъ съ неудовольствіемъ принялся за работу. Между тмъ, какъ онъ нагнулъ свою голову, господинъ, для котораго онъ такъ безсознательно трудился, выдвинулся изъ-за двери не дале какъ на одинъ шагъ разстоянія отъ его плеча и принялся внимательно слдить за медленнымъ движеніемъ его руки. Въ то же самое время Алиса, наблюдая его съ прогивоположнаго стула, шевелила губами при каждой букв, не произнося ее громко. При конц каждаго штриха, она и м-ръ Домби быстро взглядывали друтъ на друга, какъ будто для подтвержденія своихъ мыслей, и такимъ образомъ они разомъ сложили: D. I. J. О. N.

— Вотъ теб! — сказалъ Точшьщикъ, поспшно намусливая ладонь своей руки, чтобы стереть начерченное слово. Недовольный этимъ, онъ принялся съ ожесточеніемь тереть по столу обшлагомъ своего рукава до тхъ поръ, пока не исчезъ самый слдъ мла. — Ну, миссисъ Браунъ, теперь, надюсь, ты довольна!

Въ изъявленіе своего совершеннйшаго удовольствія, старуха выпустила его руку и погладила его по спин. Утомленный продолжительной возней и винными парами, Точильщикъ опустилъ локти на столъ, положилъ на нихъ свою голову и тутъ же заснулъ глубокимъ сномъ.

Убдившись, что онъ спитъ крпко и храпитъ гвомко, старуха оборотилась къ дверямъ, гд стоялъ въ засад м-ръ Домби, и пригласила его потихоньку выбираться изъ комнаты. Даже въ эту минуту она растопырилась надъ Робиномъ, готовая ослпить его своими руками или притиснуть къ столу его голову, если онъ подыметъ ее прежде, чмъ прекратится послдній шумъ таинственныхъ шаговъ. Но ея взглядъ, проницательно слдившій за спящимъ юношей, еще проницательне наблюдалъ бодрствующаго мужа, и когда м-ръ Домби, прикоснувшись къ ея ладони своей рукой, произвелъ на ней, не смотря на всю свою предосторожость, звонкій золотой звукъ, глаза старухи засверкали, какъ y ворона, и съ жадностью впились въ полученный подарокъ.

Мрачный взглядъ дочери, провожавшій его къ дверямъ, хорошо замтилъ, какъ онъ былъ блденъ, и какъ его ускоренная поступь обнаруживала, что малйшее замедленіе было для него невыносимымъ принужденіемъ, и какъ горлъ онъ жаждою дятельности; когда, наконецъ, дверь потихоньку затворилась, она оглянулась на свою мать. Подпрыгнувъ къ ней, старуха открыла ладонь, чтобы показать золото, и потомъ, сжавъ ее опять съ ревнивою жадностью, прошептала:

— Что онъ станетъ длать, Алиса?

— Зло, — отвчала дочь.

— Убійство? — спросила старуха.

— Онъ бшенъ теперь въ своей ужаленной гордости и готовъ, пожалуй, на все.

Больше он ничего не сказали и услись каждая на своей сторон. Мать бесдовала со своимъ золотомъ, дочь со своими мыслями; ихъ взоры свтились во мрак слабо освщенной комнаты. Робинъ спалъ и храплъ. Одинъ только попугай, на котораго не обращали вниманія, былъ въ постоянной дятельности. Онъ рвалъ и клевалъ своимъ крючковатымъ носомъ вызолоченную клтку, карабкался подъ куполомъ, бгалъ по кровл, какъ муха, вверхъ ногами, и кусалъ, и шатался, и шумлъ при каждомъ колебаніи проволоки, какъ будто сознавалъ опасность своего хозяина и хотлъ, насильственно вырвавшись изъ плна, предварить его объ угрожающей бд.